Двое
Шрифт:
Он собрал все карточки в стопку и аккуратно вложил в блокнот. Быстро оделся и потом еще минут двадцать терпеливо ждал пока соберется она, исподтишка поглядывая за ее приготовлениями. Пока готовились к выходу – прикончили бутылку шампанского, так что настроение у обоих было приподнятое. Когда вышли, то с удивлением обнаружили, что день уже клонится к концу. А значит, и их встреча стремительно близится к завершению. Стало грустно. В такси она прижалась к нему, а он начал задумчиво перебирать ее волосы. Ехали молча. Она сползла чуть ниже, чтобы случайные знакомые-прохожие не увидели ее проезжающей в такси с незнакомцем. Он, несмотря на то, что его могли узнать ничуть не меньше (в газетах в последнее время довольно активно писали про теряющего рассудок известного боксера), не прятал лица. Он понимал, что всплыви на поверхность правда, он сделает очень больно многим людям. Но уж так вышло, что он привык делать больно, а прятаться не привык.
Остановились на центральной площади старого города. Взявшись за руки, они двинулись по улочке. На углу зашли в новый маленький отель и там поднялись на лифте в кафе на крыше. Там никого не было. То, что нужно. Сели за дальний столик.
– Знаешь… Больше всего меня убивает, то, что когда это случится, я даже не смогу придти к тебе на похороны… – тихо сказал он.
– Почему не сможешь? – улыбнулась она.
– А что, можно? – обрадовался Марк.
– Нет… не стоит… Но если я не успею уничтожить свой телефон, то ты сможешь приходить. Про тебя тогда все будут знать. Ведь там вся наша история… Все наши смс… Фотографии…
– Не лучше ли стереть все это сейчас? Если ты так не хочешь, чтобы все узнали… – пробурчал он. Ему все больше не нравилось прятаться.
– Я не смогу жить без них. Понимаешь? Хоть какая-то радость.
Солнце медленно стекало по скользкому осеннему небу. Крыши красились в розовое.
– Красиво. Как будто совсем другой город.
– Идеально. Здорово, что все сегодня вышло идеально. Что ничего не случилось… Такого, что могло бы испортить…
– Да… Ты прав. Идеально.
Они заказали шампанского. Он выпил свой бокал залпом. До расставания оставалось чуть больше часа. Он терпеть не мог эти два последних часа… Как и последующие дни.
Она глянула на часы. Потом взяла его руку и долго смотрела в его серые озорные глаза. Ему тридцать пять, а он еще совсем мальчишка. В нем столько всего от мальчишки… Наверное, за это она его и полюбила… А может потому что… Потому что… Просто любила его на самом деле всегда. Даже когда не знала о его существовании. По крайней мере, ей так казалось сейчас… Или хотелось в это верить.
Шампанское кончилось и теперь они, ожидая такси, любовались одиночеством крыш. Здесь все было иначе. Когда смотришь на крыши, не видишь никакой суеты. Мир прозрачный и чистый. Спокойный и отрешенный. Идеальный мир. Мир, в котором они могут просто стоять, взявшись за руки, и не бояться, что кто-нибудь их заметит… И потому каждая такая минута была для них бесценна. Помолчали.
Пришла машина. Из отеля они спускались уже по привычке по очереди, будто не вместе. Когда тронулись, он вдруг разговорился и понес несвойственную ему чепуху. Рассказывал смешные истории из своего детства. Про то, как отец мечтал всю жизнь, что сын станет, как и он, барабанщиком, и потому на кухне Марк бил что есть мочи по кастрюлям и сковородкам. Марк попросил таксиста сделать радио тише и почти безукоризненно отбабарабанил соло на коленках со сложнейшим джазовым ритмическим рисунком. Она смеялась. Он тоже. Остановиться не могли. Будто где-то внутри них накопился такой критический объем оптимизма и радости, что сдержать его уже было нельзя. И почему они боялись до этого выпустить его? Боялись спугнуть счастье? Слишком много думали о плохом? Так вот сейчас уже расставание. Можно расслабиться.
Вскоре они совсем потеряли страх и целовались в лифте, как подростки, и, почти пританцовывая танго, допрыгали до своего номера. Два поворота направо, и еще два танцевальных па до двери. Марк засунул в дверной замок карточку ключ, но вытащить его не успел.
Руки и тело опять пронзила судорога. Будто он в одно мгновение замерз. Да так сильно, что и не пошевелиться от холода… Он свалился на пол. И снова его трясло, и он снова молился, стиснув зубы: «Пожалуйста, не сейчас… Осталось ведь совсем чуть-чуть…» На этот раз мольбы не помогали. Его куда-то несло, обволакивало туманом, укутывало ватой и еще чем-то плотным и звуконепроницаемым. Таким, что он очень скоро уже не мог расслышать ее крики. А потом и свет погас. И на него опустилась липкая темнота.
… Марк листал свой блокнот с вклеенными фотографиями. Кто-то все аккуратно разместил на страничках, подписал, пронумеровал, расставил даты и адреса, где были сделаны снимки. На полароидных снимках улыбался он сам и молодая девушка лет двадцати четырех. Ее лицо было ему не знакомо. Но он знал, что когда-то любил ее. Он прочел вслух ее имя. Ааа-деель. Медленно. По буквам. Ничего внутри его не отозвалось. Будто кинул камень в давно высохший колодец. Каждое утро он просматривал все фото и каждое утро произносил ее имя… За день он проговаривал его полсотни раз – сознание молчало и не выдавало ни одного образа. Пустота. Такая же пустота раскрывалась перед ним и когда он произносил свое собственное имя. «Маркус Рейнер» – медленно читал он обведенное санитаром кружком на газетной вырезке, в которой сообщалось, что известный в прошлом боксер попал в психиатрическую больницу с тяжелым диагнозом – синдром Паркинсона.
Его мало кто навещал в больнице. Однажды лишь пришла какая-то незнакомая ему плачущая молодая женщина с остолбеневшей от ужаса восьмилетней девочкой. Маркус постарался быть с ними любезным и первым делом показал самое ценное, что было у него – свой блокнот со снимками. Больше женщина с девочкой не приходили… Маркус Рейнер, «Золотая молния» сидел на инвалидном кресле не в силах подняться от убойных доз успокоительного. Местным санитарам уже пару раз сильно попадало от него, когда кто-то был им заподозрен в попытке украсть его блокнот. Успокаивать боксера было хлопотно, а потому медперсонал предпочитал с утра накачивать «Золотую молнию» сибазолом. Марк сидел напротив окна, но смотрел на пол, на собственную тень. С каждым днем он все меньше и меньше понимал, что такое его тень, а что пол, где кончается одно и начинается другое.
Самолет должен был подняться в воздух через три часа. К отбытию все было готово. Адель сидела и нервно теребила пальцы. Ей казалось, что все это не правильно. Все. Все это… Это чудо. Этот врач. Эта экспериментальная операция, на которую ее записали по блату, по уговорам каких-то влиятельных друзей мужа… И этот шанс выжить. Все это неправильно по отношению к Марку. Выходило так, что если в самом конце обман, то и все время был обман. Разве не так? – думала она. Да, все так!
А потому она не спешила на самолет. Муж сам собирал все вещи за нее. Сам одел ее. Принимая ее нерешительность за шок от появившегося шанса выжить. Да, она, действительно, была в шоке. Спастись сейчас или не спастись никогда. Спастись или не спастись… Черт побери, сказал бы Марк. Черт побери, произнес бы он сейчас… И добавил… Любимая, спасайся, конечно же! Ты должна жить! И, черт побери, все прочее… Бедный Марк. Ты всегда был слишком прям. А жизнь иногда хочет более извилистых сюжетов…
– Поторапливайся, любимая! А то мы опоздаем! Ждать никто не будет! – волновался муж. Чемоданы уже погрузили в машину. А она сидела на краю впопыхах заправленной кровати и все никак не могла решить, что же ей делать…
11 сентября. 2010 г.