Двор чудес
Шрифт:
— Одна я осталась… без матери и отца! Обоих нет! Я одна на всем свете!
— Я остался с вами, — с великой нежностью сказал Лантене. — И вот еще это, Авет… У вас нет матери, нет отца… Но, может быть, будет человек, которого вы будете любить, как отца… на которого обратите взор с милосердием и прощением… к которому пойдете, как ангелы, должно быть, приходят к окаянным душам…
Она посмотрела на него изумленно, не смея и не умея ничего сказать.
А он, продолжая шептать ей на ухо свои загадочные слова, медленно подвел ее к креслу, в котором сидел — граф де Монклар, тот, который заправлял казнью Этьена Доле!
Она узнала его и в ужасе вскрикнула:
— Убийца отца! Великий прево! Здесь! Возле этого праха!
Лантене еще нежнее отвел ее прочь и серьезно, с невыразимой печалью произнес:
— Авет, это мой отец…
Она вздрогнула. Молодой человек продолжал:
— Да, отец! Я вам все потом объясню, Авет… Довольно вам знать эту страшную вещь: тот человек — один из тех, — кто убил Этьена Доле, мой отец… Авет… моя Авет… простите его. Я уже говорил: он менее всех виновен и более всех жестоко наказан… разум его помутился… Теперь мой несчастный отец — одно лишь тело без души…
И она, ангел милосердия, остановила на безумце прощающий взгляд, о котором молил ее Лантене. Она подошла к нему. Без отвращенья, без злобы взяла его за обе руки. Поцеловала в лоб.
Великий прево Парижа улыбался бессмысленной улыбкой, а дочь Этьена Доле прошептала ему:
— Мы прощаем вас… батюшка!
XXV. Прекрасная Фероньерка
Теперь перенесемся в Фонтенбло, в тот дом, который Дурной Жан поспешно обставил для Мадлен Феррон. Мы придем туда на закате. И войдем в комнату на втором этаже.
Эта комната в точности повторяла ту, куда мы приводили читателя в начале нашего рассказа — в домике для свиданий в усадьбе Тюильри. Те же самые обои. Такая же мебель. Такое же огромное зеркало, готовое отразить во всех подробностях нежные любовные сцены, которые в таком множестве видела некогда усадьба Тюильри… а может быть, и жестокую сцену убийства — такого же, как убийство Феррона!
И Прекрасная фероньерка была тоже там… Она надела ту шелковую одежду, то легкое развевающееся платье, которое прежде так нравилось ее царственному любовнику.
В глубине комнаты — как там, как в Париже… — стояла широкая низкая кровать… ложе безумных объятий…
Полулежа в широком кресле, Прекрасная фероньерка сквозь полузакрытые веки пристально смотрит на Дурного Жана, а тот стоит перед ней и с яростным восхищением созерцает ее. Несчастный дрожит мелкой дрожью.
Поразивший его недуг разрушил весь организм. Быть может, жить ему осталось несколько дней. Но неодолимая страсть, горящая в его груди, поддерживает его…
— Жан, дорогой мой Жан… — прошептала чаровница.
— Госпожа моя? — отозвался он.
— Расскажи мне, как все было…
Мрачное страдание выразилось на бледном лице несчастного.
— Я же все рассказал вам!
— Ну и что? Быть может, ты позабыл какую-нибудь важную подробность…
— Я ничего не забыл, — мрачно ответил Жан.
— А я хочу! — настойчиво сказала Мадлен. — Разве ты мне не верный слуга?
— Верный до смерти! — выдохнул Дурной Жан.
— Так повинуйся!
— Но я так жестоко страдал от всего этого — к чему теперь возвращаться? Или я не довольно сейчас вытерпел!
— Я тебе говорила, Жан: нынче ночью твои страдания кончатся!
— О, если бы так! — прошептал он сквозь стиснутые зубы.
— Итак, — продолжала Мадлен Феррон, — ты был, говоришь, в лесу?
— Вы приказываете — ну что ж! Да, госпожа моя, я на это осмелился… я сделал то, что вы велели… но клянусь: лучше бы мне тысячу раз умереть, чем еще раз так настрадаться!
— Жан, славный мой!
И она улыбнулась ему с тем непревосходимым кокетством, даром которого обладала. Потрясенный этой улыбкой, бедняга рассказывал дальше:
— Да, я был в лесу… Да, поджидал, когда проедет королевская охота… Да, я видел короля… Да, передал ему ту записку, что вы мне давали…
— И что он сказал? Он ее сразу прочел?
— Да! — ответил Дурной Жан и крепко стиснул кулаки.
Мадлен и вправду томила этого человека чудовищной мукой ревности. Но она этого даже не замечала. Вся поглощена своим замыслом, настороженная, лукавая, ласковая, она вырывала у Дурного Жана слова, обжигавшие ему гортань.
— Прочел, — повторила она. — А как он выглядел? Улыбнулся?
— Да! Улыбнулся!
— Знаю я эту улыбку… — думала вслух Прекрасная фероньерка. — Улыбка владыки, который думает, что все принадлежит ему; улыбка мужчины, который устал от любовных приключений и считает, что оказывает благодеяние женщине, отдавшейся ему… А что он сказал?
— Сказал: «Хорошо, приду».
— Час близок, Жан!
Он содрогнулся.
Она встала, подошла к камину, разожгла огонь, как будто ей было холодно. Жан растерянно смотрел, как она ходит туда-сюда, а она только и делала, что принимала позы, способные свести его с ума…
Потом она открыла ларец на столе и достала оттуда крепкий кинжал.
— Видишь эту игрушку? — спросила она.
Он кивнул.
— Ее подарил мне он… да-да, однажды я увидела этот кинжал у него на поясе, взяла его из прихоти, а он отдал мне насовсем, да еще и сказал с улыбкой: «Быть может, он вам еще пригодится!»
Она тихонько рассмеялась:
— Вот и пригодится теперь!
Она подошла к Дурному Жану, вложила кинжал к нему в руку и серьезно спросила:
— Ты не дрогнешь?
— Нет! — воскликнул он с неисцелимой злобой — самой страшной, той, которую рождает ревность.
— Не забудь: ударишь только, когда я позову! Послушаешь меня?
Он немного замялся и ответил:
— Да, только когда вы позовете…
Но по его заминке Мадлен поняла: если она не позовет, он все равно ударит.
Какова же была тайная мысль Прекрасной Фероньерки? Если бы мы повиновались обыкновенным правилам так называемых романов, то обрисовали бы героя одной краской. Ее смертельная ненависть преследовала бы Франциска I до тех пор, пока бы не утолилась. Но в жизни не все бывает так просто.