Чтение онлайн

Я выехал из Берлина, ежедневно осыпаемый милостями короля.

Мне кажется, что я навсегда сохраню воспоминание об удивлении, в которое меня привел Венский Двор. Занимая в Европе первенствующее место, находясь во главе целого сонма государей и бывший так долго вершителем войны и мира всего света, этот Двор уже издали внушал мне двоякого рода уважение: одно, основанное на большом и законном могуществе и другое, происходящее от древности владения. Но каково было мое удивление, когда я, после нескончаемых пригородов, въехал в этот маленький город с узкими улицами и увидел это убогое и закоптелое жилище — дворец императора и стольких эрцгерцогов! То же самое я почувствовал, когда я очутился перед этим монархом [246] , который, хотя ему было уже двадцать семь лет, при каждом движении проявлял юношеское смущение, выдававшее его небрежное воспитание; и, несмотря на то, что он обладал здравым смыслом и образованием, всегда подчинялся мнению других. А затем, этот пустынный Двор с бароном Тугута, в качестве первого министра, манеры и поведение которого указывали на неудовлетворенное честолюбие; с графом Коллоредо, бывшим гувернером императора, продолжавшим быть его руководителем, но более способным управлять духовной семинарией, чем государством или даже маленьким Двором. Наконец, этот безалаберный образ жизни, эти маленькие публичные аудиенции по утрам, обеды вдвоем с честолюбивой императрицей, которой недоставало величия; эти комнатные фейерверки, зажигаемые каждый вечер на свечке горничными, чтобы развеселить Их Величества, и эти горшочки с капустой, разводимой на балконах дворца. А бедный старик, барон фон Свитен, лишившийся своей квартиры, где он проживал в продолжение трех царствований, потому что он из своих окон мог наблюдать все это… воспоминание об этом я сохраню навсегда!

И какая там была публика, в этой столице! Принцы, князья, графы, бывшие раньше самостоятельными царьками, богатыми и гордыми, и проводящие теперь свою жизнь с публичными женщинами, лакеями и лошадьми; красивые и жизнерадостные женщины, вынужденные предаваться пошлой любви и вульгарным удовольствиям; посредственные спектакли; скучные ассамблеи, посещаемые разными субъектами из всевозможных стран; полное отсутствие ученых и остроумных людей, которые могли бы разнообразить длинные и плохо приготовленные званые обеды… Я повторяю в сотый раз, я никогда не забуду это, и если бы не общественные гулянья, несколько интересных полек и князь де Линь, которые меня удерживали в Вене, я на другой же день после официальных приемов уехал бы оттуда.

Людовик XVIII долгое время, особенно пока он жил в Вероне, удостаивал графа д’Аварэ, капитана гвардии, своим полным доверием. Д’Аварэ сумел умно распорядиться переменой лошадей, когда этот принц бежал из Франции, и Людовик, довольный тем, что у него есть предлог, чтобы оправдать милость, которая не имела других оснований, не переставал повторять, что он ему обязан своею жизнью. Он позволил ему по этому поводу поместить герб Франции посреди своего собственного герба (семейства Безьяд) и прибавил к нему, вместо девиза, число дня, когда они оба вместе перебрались через французскую границу. Я позволил себе спросить, что мог бы еще сделать король Людовик XVI для маркиза де Беллье, если бы поездка в Варенн увенчалась успехом? Но ослепление Людовика XVIII в этом отношении могло только сравниться с назойливостью этого маленького человечка, который часто обращался с ним так, что ставил присутствующих в неловкое положение и с чрезвычайной самоуверенностью вмешивался во все, влияя нередко роковым образом на дела.

Однажды, когда это меньше всего можно было ожидать, в Верону прибыл, проехав с большою опасностью для жизни через всю Францию, доверенный адъютант генерала Шаретта, начальника Вандеи. Он привез новости и предложения величайшей верности и мудрые проекты, тогда как предположения Веронского Совета не отличались мудростью. Как только этот храбрец был введен в кабинет короля, в противоположную дверь вошел д’Аварэ и, не стесняясь нисколько, бросился в кресло.

— Ваше Величество, кто же этот господин? — спросил пораженный вандеец.

— Это, — сказал король, крайне сконфуженный назойливостью своего любимца и вопросом возмущенного воина, — это граф д’Аварэ, который спас мне жизнь и доставил меня обратно во Францию.

— Странно, Ваше Величество, — продолжал вандеец, — что мы никогда не слыхали о нем. Человек столь достойный вашей милости должен бы присоединиться к генералу Шаретту!

Разговор принял неловкий оборот и, в довершение общего смущения, фаворит, желая положить конец этой сцене, вынул часы и сказал как будто бы короля вовсе там не было:

— Уже шесть часов, я вас сопровожу в оперу.

— Вот уже шесть лет, как хорошие французы не ходят в оперу, — воскликнул вандеец, окинул маленького человека взглядом презрения, и вышел из кабинета, не дождавшись приказаний короля, а затем выехал из Вероны, не испросив на то его разрешения. А графу д’Андтрэг и мне он сказал:

— Предупредите короля, что если он когда-либо приведет к нам в Вандею таких п…, мы начнем с того, что повесим их.

Так как в мои инструкции между прочим входило быть в распоряжении французских принцев, насколько я сочту удобным для их интересов и для принципов Русского Двора, то я во время моего пребывания в Италии вел постоянно переписку с королем и с его советниками. Д’Аварэ примешивал к этому свою прозу и, чтобы судить о его остроумии, достаточно напомнить, как он мне однажды прислал пространную записку, в которой предлагал убедить неаполитанского короля продать все свои охотничьи выезды и пожертвовать вырученную от них сумму, а также ассигнованные на их содержание деньги, своим родственникам, французским принцам, для осуществления их планов. Это было тоже, что предложит Фердинанду пожертвовать своею жизнью!

Здоровье д’Аварэ, и так уж плохое, ухудшилось от пребывания в Митаве и заставило его переходить из одного климата в другой, до самого острова Мадеры, где он и умер. Король, чтобы подтвердить мнение, которое он всегда старался высказывать о его заслугах, хотя он его уже давно не переносил, возвел его отца в герцоги, назначив гардеробмейстером с огромным окладом и, что еще хуже, с утверждением упомянутого выше герба. Д’Аварэ происходил от семейства Безьядьи, не принадлежал к знати, но отец графа д’Аварэ, впоследствии герцог, женился на урожденной принцессе Нассауской, сестре княгини Монбаррэ и знаменитой графини Куолэн и, таким образом, получил доступ ко Двору.

Король был слишком умен, чтобы стараться убедить меня в мнимых заслугах и услугах графа д’Аварэ. Но не зная, насколько все мои сведения о нем были точны, он вздумал посвятить меня в якобы действительную причину его привязанности к нему, а именно, во время их пребывания в Кобленце, король увлекся графиней Бальби [247] , а его почтенный и достойный друг д’Аварэ, видя до какой степени доходит его страсть, открыл ему глаза на эту опасную женщину и спас, таким образом, его репутацию, в смысле как его нравственности, так и его личной безопасности.

Я рассказал эту историю герцогу Вогюйону и графу Сэн-При, и оба были того мнения, что Его Величество хотел меня, как иностранца, провести. Впоследствии, на примере г-жи дю Кэйля [248] , можно было видеть, что король вообще любил, когда его подозревали в каком-нибудь увлечении к прекрасному полу. Но, как известно, он от рождения был совершенно лишен нежных чувств, и ничто не могло их в нем развить.

У королевы Каролины были характерные черты лица австрийского царствующего дома, но гораздо менее приятные, чем у ее сестер, герцогини Тешенской и у французской королевы. Она обладала грациозной талией, ослепительной белою шеей, такими же руками и манерами, вполне достойными ее высокого положения; она хорошо говорила на многих языках, но была слишком словоохотлива. Что же касается ее качеств, то я, желая говорить только одну правду, не могу их особенно хвалить. Она была щедра, но только ради тщеславия, и ее благотворительность, о которой участвовавшие в ней говорили с большим увлечением, происходила больше от желания привлечь к себе приверженцев и создать глашатаев ее славы, чем от чего-либо другого. Во всех ее благотворительных делах я никогда не мог усмотреть ничего, кроме расчета и хвастовства, и доказательством этого может служить то, что она осыпала своими благодеяниями одних только интриганов мужского и женского пола.

У нее было много ума, но он до того подчинялся ее страстям и даже впечатлениям момента, что помогал ей лишь в совершении самых непростительных ошибок. Я полагаю, что никогда еще не было особы, говорившей и действовавшей с большею поспешностью, чем эта королева, и какого бы вы ни были мнения о результатах ее деятельности, вы не могли бы видеть без удивления, сколько дел она в течение дня успевала сделать, при чем все эти дела касались разных интриг и требовали подробных разъяснений и подробной обработки.