Чтение онлайн

У Лукоморья дуб зеленый.

Златая цепь на дубе том,

И днем, и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом.

Идет направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит:

Там чудеса...

„Лукоморье“ — так я называла ребенком это место, где были тайные дорожки и следы невиданных зверей. Выступят ли из глубин тридцать витязей прекрасных, или это будут красные матросы, которые придут расстрелять меня и моего отца на рассвете? Будет ли эта ночь моей последней ночью на земле, и неужели я больше не почувствую на своих губах бархатно-мягкие губы Стиви? Всего лишь три года назад я была убеждена в осуществлении моих сказочных видений любви и жизни. Я парила над обычным миром как птица с редкостным оперением. А теперь я была птицей, за которой охотились, с остекленевшими глазами и бьющимся сердцем, прячущейся от красных ищеек в болоте.

Папа, папа, думала я, успеют ли они освободить тебя? Попадем ли мы с тобой на баскское побережье, где ты снова стал бы сильным и забыл свои мучения, глядя на своих внуков, играющих на пляже? Или это письмо, лежащее у моего сердца, твое прощание со мной? И как же оно прекрасно!

Я вынула письмо и перечитывала его в ярком свете северной ночи, пока не выучила наизусть. Как мне хотелось, чтобы Таник могла увидеть его! Где она теперь? Такая же, как и я, беглянка, или ее уже освободили? Закрыв глаза, я почти ощутила ее присутствие.

Нежная и мучительная грусть изгоняла страх, в то время как девические воспоминания проплывали перед моим мысленным взором. Каждый момент близости и счастья с отцом с начала войны до самого его ареста живо вставали передо мной. Берег был тих. Южнее лежало широкое устье Невы, в котором уже не отражались огни прогулочных пароходов. Ни звуков аккордеона, ни смеха не доносилось с патрульных катеров, еженощно обшаривающих Кронштадтскую бухту своими прожекторами. Я расправила письмо отца и прижала его обеими руками к груди, затем, склонив голову к стволу вяза, я задремала.

Разбудил меня звук работающего вхолостую мотора. Я с облегчением узнала баркас, который привез меня. Пока он отталкивался, Федор вброд перешел бухточку, неся в своих огромных ручищах мою старую няню, как маленького ребенка.

— Господи Боже мой, такие дела в моем возрасте, — пыхтела няня, когда Федор опустил ее. — Слава Богу ты-то хоть цела, голубка моя.

— Драгоценности у тебя? — спросила я.

Няня похлопала по лифу и юбке своего сарафана.

— Они здесь, я принесла и кое-чего получше.

Проворная старушка достала хлеб и колбасу, на которые я с жадностью набросилась. Мы заползли в кустарник и, согнувшись в три погибели, стали ждать наших спасителей.

На рассвете где-то слева от нас, в направлении Кронштадтской крепости раздался звук залпа, от чего сердце мое забилось еще сильней. Вскоре моторный баркас, вспенивая водную гладь, закружил по бухте и встал у берега под нависшими зарослями. Из него выпрыгнуло с полдюжины красных матросов, и я похолодела. Но затем, узнав по орлиному носу и бровям вразлет Бориса Андреевича Майского, вскочила и бросилась к нему сквозь кустарник. Однако от моей радости и чувства облегчения не осталось и следа, стоило мне только взглянуть ему в лицо. Его гневно нахмуренные брови сошлись на переносице, на худых щеках ходили желваки.

— Что... неужели опоздали? — спросила я.

— Да. Успели освободить только Семена... Мы привезли князя, вашего отца... чтобы похоронить.

Четверка переодетых матросов теперь вброд шла к берегу, неся что-то длинное и тяжелое в парусине. Плачущий Семен сопровождал их. Генерал указал на ровную, поросшую травой площадку на берегу. Они положили свою ношу и сняли парусину.

Медленно приблизившись, я взглянула на мертвого отца. Его большое тело было истощенным и постаревшим, его когда-то серебристые волосы были белыми как мел. Маленькие бурые пятнышки на рубашке показывали, где вошли пули. Ветер развевал густую белую бороду на его худых щеках. Лицо выражало строгий покой и умиротворение Я вспомнила умиравшую бабушку и ее последние слова, обращенные к нему: „Все ужасы, все мучения приходят к концу. Бог милостив“.

Медленно перекрестившись, я опустилась на колени, пристально глядя ему в лицо. Семен заплакал еще горше, а няня упала в ноги отцу, обнимая и целуя их. Борис Майский отдал короткий приказ укрыть баркас и как можно скорее вырыть могилу. Федор скорбно побрел к остальным, а я осталась с нашей старой нянькой и верным папиным слугой.

— Расскажи, как это было, Семен, — сказала я спокойно. — Ты видел отца перед расстрелом?

— Я провел с ним ночь, Ваше высочество, — Семен проглотил рыдания. — Сначала они посадили меня в другую камеру, но я просил до тех пор пока они не пустили меня к нему. Он был слаб. Он лежал на своей койке и так исхудал с тех пор, как я его видел в последний раз! Его снова беспокоила печень. — И ты тоже, Семен, — закричал он, когда увидел меня, — а княжна Татьяна, моя дочь? — Я рассказал ему, что случилось. — Слава Богу, — сказал князь. — Няня предупредит ее. Она уцелеет.

Потом он успокоился и стал утешать меня. Он рассказывал о вашем высочестве, когда вы были маленькой девочкой, а иногда о нашем государе. Потом говорил о боях, в которых мы были вместе, и снова о вас. Он не спал, но был спокоен и не боялся. На рассвете несколько матросов-большевиков вошли в камеру. Их офицер прочитал бумагу, что мой князь виноват в преступлениях против Советского народа и приговорен к расстрелу приказом... приказом... Президиума Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по контрреволюции — одним словом ЧК. Эти большевики — они любят длинные названия.

— Это вы преступники, — сказал я, и они бы ударили меня, если бы ваш отец их не остановил.

Один из них остался помочь мне одеть моего князя. От слабости он едва стоял на ногах. Они разрешили ему надеть мундир — он был теперь так велик ему — и кресты Святого Георгия и Святого Андрея, как он просил. Я расчесал ему бороду и волосы, они стали белые, как у старика. Затем за нами вновь пришли матросы. Они положили моего князя на носилки, и один из них сказал, что легче расстрелять его прямо здесь, но их офицер сказал, что товарищ Бедлов любит, чтобы все делалось по правилам.

Они вынесли его во двор, я сопровождал его со связанными за спиной руками. Они привязали князя к столбу. Он попросил не надевать ему мешок на голову, и они согласились. Они не могли смотреть ему в лицо, таким красивым и печальным оно было, как у нашего Спасителя на кресте. И матросы нервничали — даже красные не любят эту работу. — Ну, Семен, крепись, — сказал мне мой князь. — Скоро встретимся.

Я стоял со связанными руками позади стреляющего отделения. И когда я услышал залп и увидел, как он повис на веревках и голова его упала на грудь, я почувствовал, будто эти двадцать пуль пробили мою грудь. Мне уже было все равно, я ждал, что сейчас наступит моя очередь, но тут я услышал крики, стрельбу, и его превосходительство генерал Майский разрезал мне путы.

Я подбежал к князю. Кто-то из красных, расстреливавших его, помог мне снять тело. Перебросив его за спину — я почувствовал себя таким же сильным, как Федор, — я вынес его из крепости. Крутом шла стрельба. Заключенные в общих камерах вышли на свободу. Они заперли охранников и взяли заложником коменданта крепости. Завыли сирены. Был такой хаос, что красные не знали, кого преследовать. Так мы оказались в баркасе, крепостные пушки стреляли в нашу сторону, но мне уже было все равно, все равно...