Чтение онлайн

Девушка пожала плечами с искренним удивлением:

– Разве Борисов должен отвечать за то, что совершил?

Стоп! Нельзя допустить, чтобы версия о самоубийстве подвергалась сомнению. Сам я могу сомневаться сколько угодно, но другие – нет.

– Нет, конечно, – ответил я. – Еще один вопрос. Не заметили ли вы в поведении Борисова чего-то необычного?

– Нет. Он вел себя как всегда. Мы с ним в хороших отношениях… Хотя, пожалуй, был более задумчив, чем обычно.

Естественно, человек, который через несколько часов повесится, должен выглядеть более задумчивым, чем обычно.

– У него привычка – предлагать мне сигарету, а в тот раз, я это очень хорошо помню, он не предложил. Я, правда, всегда отказываюсь. В рабочее время.

– А в другое случалось? – Что?

– Вы с ним встречались не в рабочее время? Грустная улыбка, быстрый взгляд на меня, кивок – и девушка как-то покорно произнесла:

– Само собой.

Так, значит, само собой. А почему, собственно?

– Мы с его дочерью приятельницы и ровесницы. Не то, чтобы близкие подруги, но иногда встречаемся…

– У вас есть «флэт»?

По возрасту лет десять отделяет меня от нынешней молодежи с ее жаргоном, но благодаря Неде я не теряю контактов с этой частью общества. Своеобразные (скажем так) взгляды на жизнь позволяют Неде то забегать вперед, то несколько отставать от собственного времени, то есть, выражаясь языком точных наук, можно считать, что ее возраст – двадцать два года плюс-минус пять. Со мной она делит мои размышления и заботы, делает странные заключения о моей профессиональной непригодности. И в то же время посещает вечерне-ночные сборища продолжающих ребячиться сокурсников. Заплети она свои длинные волосы в косички – ее принимали бы за девочку-подростка.

Услышав мой фамильярный вопрос, секретарша должна была или замкнуться в себе, или стать откровенной. Но она лишь удивленно взглянула на меня и ответила спокойно:

– Да, встречаемся у разных знакомых. Два раза собирались у Борисовых, то есть, у его дочери. Один раз он тоже пришел, даже немного посидел. Не знаю, зачем он приходил. Он был один, без пары.

– Наверное, неприлично приходить к дочери с любовницей.

– А что такого? – искренне удивилась секретарша. – Он ухаживал за девушками не старше дочери…

– И вы не считаете, что это некрасиво? Девушка поджала губы.

– Будто вы считаете! К чему такое лицемерие? Если с моей стороны и было какое-то лицемерие, то лишь лицемерие следователя.

– Я знаю, вы меня просто разыгрываете. Не для того же вы сюда пришли, чтобы поучать меня.

Она была, конечно, права. Вопрос к делу не относился, он у меня вырвался под влиянием личных переживаний. Из-за Неды я все время провожу какие-то сравнения.

– Скоро придет ваш шеф?

– Конов?

– Товарищ Конов, – с нажимом поправил я.

Мой нравоучительный тон заставил ее слегка усмехнуться.

– Он придет не раньше трех… – И после некоторого, как мне показалось, колебания добавила: – Он после обеда спит дома.

Я засмеялся.

– Похоже, вы не слишком почтительно относитесь к своему начальнику?

Девушка даже не улыбнулась и очень откровенно посмотрела мне прямо в глаза.

– Ну что ж, тогда я пойду, – добавил я, – но оставлю вам мой телефон.

Секретарша пододвинула мне настольный календарь и я записал на листке свои координаты.

– Очень вас прошу, если вы вспомните или узнаете что-то, имеющее отношение к несчастному случаю, обязательно позвоните.

И все пошло-покатилось по заведенному порядку.

После бесед с сослуживцами – встречи с близкими и дальними родственниками. Трагедия постепенно теряет остроту, привкус неожиданности. Обряд последнего прощания, формальности, которых требует завершение гражданского состояния человека, обязательные извещения о смерти – словом, дела, предусмотренные принятыми в обществе правилами и законами, должны на время скрыть истинную глубину скорби тех, кто по-настоящему любил Ангела Борисова, – его родителей и дочери.

Конечно, степень внешнего проявления чувств у разных людей различна, порой они выливаются в чрезмерный трагизм, а иногда наблюдается и обратная реакция – бесчувственно-спокойное отношение к смерти близкого человека, которое ничем не объяснить. Я ничего не хотел предугадывать и решил подождать, когда они придут в себя, а тогда и поговорить с ними. Неда была, однако, иного мнения.

Мы просидели с ней четыре часа в зале кинотеатра, чтобы узнать, что думает о двадцатом веке итальянский кинорежиссер Бертолуччи.

Был осенний вечер, мы брели из кино в густом тумане, уже месяц лежавшем над благословенной котловиной, в которой приютился наш город. Неда прижималась ко мне и говорила: ничего, что туман – в тумане человек чувствует себя уютнее. Чем гуще туман, тем меньше мир, а окружающее человечество не так лезет в глаза и не такое противное. Особенно сейчас, сказала она, когда мы прошли путь длиной в восемьдесят лет, по которому вел нас этот итальянец. Он считает историю хорошо перемешанным коктейлем социальных и сексуальных отношений, и пожалуй, недалек от истины.

Я снова раздумался о своем подопечном, столь беззаботно покинувшем этот мир, но после четырехчасового глазения на экран голова у меня просто раскалывалась. Тема фильма была как раз моя, профессиональная: преступление и наказание!

– И ты ничуть не боишься? – спросила Неда.

Мы зашли в кафе на улице Раковского, которое завсегдатаи прозвали «Домом покойника». Кладбищенский, я бы сказал, юмор у наших молодых людей, для которых эта улица – любимое место прогулок.

Дым – не от ладана, а от сигарет – создавал иллюзию уюта, если в амбаре вообще может быть уютно. Кроме нас, за столиком сидели еще двое. Чтобы разные люди за одним столом параллельно вели разговор, нужна соответствующая техника. Посетители «Дома» ею владеют. Мы с Недой сблизили головы так, что почти соприкасались носами, и это мне очень нравилось – увеличенные очками, глаза ее смотрели на меня с нежным сочувствием.

– И ты не боишься встречаться с его родными?

– Это ведь моя работа, – сказал я. – Для меня горе этих людей – фасад, и я пытаюсь разглядеть, не скрывается ли за ним что-нибудь другое. Поэтому и не могу относиться к их горю, как все нормальные люди.

– Вот видишь, ты все-таки ненормальный… Даже на чужое горе реагируешь как-то не по-человечески…

– Ничего подобного. Если я позволю себе растрогаться, я и им не помогу, и свою работу завалю. Для меня это чисто деловые визиты. Неприятно, конечно, но, с другой стороны, меня, если хочешь знать, разбирает дикое любопытство. Я чувствую себя ирландским сеттером. Я иду на охоту. Я «беру след». За выражением лиц, сбивчивыми рассказами, дрожью в голосе, за скорбными взглядами я надеюсь что-то увидеть – язычок пламени среди тлеющих угольков моего подозрения.