Двойная игра
Шрифт:
— Будьте осторожны, Йохен, — сказал он, — хотя я полагаю, у вас хорошие друзья.
Я тоже стал смотреть в ветровое стекло. Все подстроено! Что это — он раскусил меня? И я решился пойти ва-банк. Медленно, не глядя на него, я вытащил из кармана авторучку и протянул ему:
— Наверное, вам лучше взять ее назад. Она может попасть в чужие руки.
Он повернулся ко мне, и мы в течение нескольких секунд смотрели друг другу в глаза. Потом он взял ручку и так же медленно, как я ее достал, положил мне обратно в карман:
— Да будет вам. Я вас знаю: сведения попадут в нужные руки.
35
Дорогая Каролина, я в таком расстройстве чувств и настолько измучена, что даже не знаю, каким числом подписать письмо. Что же это за жизнь и что она с нами вытворяет? Ты была столь добра, что прислала мне обратный авиабилет, но я им не могу воспользоваться. В последнюю минуту пишу тебе об этом. Ты всегда хотела, чтобы твоя дочь была тебе и другом. Не обвиняй меня в неверности! Пока что нам не удастся увидеться. Знаешь ли ты, что на месте твоего бара теперь прачечная самообслуживания? И вообще, все очень изменилось. Я потрясена жестокостью мира. Когда мы увидимся снова? Кузен точно такой, как ты мне его описывала, только уже не юноша. Это правда, что он восхищался Мюнхгаузеном и его удивительными историями? Что невероятного в том, что мы сами вытаскиваем себя за волосы из болота? Я дам о себе знать, как только смогу. Кузен сказал, что в доме, где вы вместе с его отцом росли, всегда найдется свободная комната на случай, если, ты надумаешь приехать в гости. Представь себе, как мы собираемся все вместе и жарим яичницу на сале и много-много лука. Не думай, что я тронулась! Может, это и так, но я этого не заслужила. Я чувствую в себе столько любви, в том числе к тебе, дорогая Каролина, что прямо-таки не знаю, что с ней делать. Прости меня за всю эту нелепицу, которую я тебе пишу. Ах, Дэвид, Дэвид! Ты помнишь его, Каролина? Все вышло не так, как ты думала. Сейчас вопрос стоит не о том, как жить, а о том, как выжить.
Любящая тебя Виола.
Что с «дипломатом» и пленкой? Нужно найти Виолу.
Дэвида Штамма носит по городу как потерпевшего кораблекрушение, вконец измученного и потерявшего курс человека. С того момента, как они на его глазах загнали до смерти старого Эгона, он знает, что и ему на снисхождение рассчитывать не приходится. Он вытащил у них припрятанную в рукаве козырную карту, и теперь они устроили на него беспощадную охоту. Приговор давно вынесен, в путь тронулись палачи. И Виолу ожидает та же судьба. Неужели она уже и их руках? Коль скоро они выследили Эгона, то установили и его пристанище. А выяснив адрес, они наверняка вышли на след Виолы. В нем вновь поднимается недовольство собой. Имел ли он право втягивать ее в это скрытое от глаз обычных людей болото?
Бесцельно передвигает он ноги по бесконечной улице. Подошвы у него горят. Только двигаясь, он еще способен поддерживать свое тело в вертикальном положении. Но сейчас не время заниматься самоистязанием. Великие цели не становятся менее великими из-за мелочности средств. Она привязалась к нему, и он это терпел, потому что у жизни своя логика. Она искала себя, а он помог ей найти кузена. О, Мастер Глаз, готовы ли вы еще раз сверить наши часы? Ведь в мире опять царит большое безумие, которое готово его уничтожить.
Измотанный, грязный, невыспавшийся — в таком виде ему нельзя бродить по городу. В небольшой парикмахерской он просит помыть ему голову и побрить его. Он засыпает под бритвой парикмахера, и этот короткий сон освежает его. В каком-то буфете он выпивает крепкого черного кофе из автомата и запивает его крепкой вишневой настойкой. Когда он расплачивается, в его голове уже созрел план.
Из автомата он звонит дежурному отеля «Шилтон-Ройял». Он не называет своего имени и якобы выполняет поручение постояльца из номера 717.
— Счет будет оплачен, а чемоданы постоялец просит отослать в камеру хранения аэропорта Тегель, — говорит он.
Дежурный реагирует как-то сконфуженно и соединяет его с администрацией отеля.
В трубке много раз щелкает, а затем кто-то, выдавая себя за дежурного по этажу, говорит:
— Просьба дорогого гостя, разумеется, будет выполнена, но не мог бы дорогой гость все же подъехать сам?
— Нет, не может, поскольку занят не терпящими отлагательства делами.
— В таком случае, — отвечают в трубку, — следует распорядиться и относительно содержимого сейфа.
— Разумеется, распоряжения касаются и содержимого сейфа. Постоялец просил передать, что ключ лежит в правом ящике письменного стола.
Вешая трубку, Дэвид Штамм сдерживает довольную улыбку. Хотя маневр сам по себе примитивен, но для них сойдет. Виола, если предположить, что ей удалось ускользнуть, остается для них величиной неопределенной, и теперь они должны будут учитывать вариант, что она пошла против него и ограбила сейф. В этом случае он ничего не знает о событиях в «Шилтон-Ройяле», а им, чтобы действовать наверняка, придется усилить посты в Тегеле. Впрочем, если они даже примут его звонок в отель за уловку, это приведет их в бешенство: как же так, уже наполовину добит, а осмеливается на подобную наглость! А это бальзам для его самолюбия. После этого легче дышится.
Он избегает пользоваться метро и автобусом. Если они объявили большую тревогу, то там он подвергнется опасности наткнуться на разосланных повсюду агентов службы наружного наблюдения. Он не решается даже сесть в такси. Водители такси слушают радиотелефон полиции — некоторые в качестве постоянной обязанности. Но передвигаться на чем-то нужно.
С владельцем маленькой фирмы по прокату автомобилей, который попутно содержит небольшую пивную, он договаривается быстро, отсчитав ему наличными плату за месяц вперед и согласившись взять автомобиль, за который, если попытаться его продать, не дали бы и ломаного гроша. Машина гремит и пыхтит, как паровоз, но, как бы то ни было, она ездит.
Дэвид Штамм едет осторожно, как будто везет в багажнике нитроглицерин. Однако это все же случается на Софи-Шарлотте-плац. Машина марки «сирокко» вылетает на перекресток так, будто встречного движения вообще не существует. Своим тупым носом она ударяет старый автомобиль ниже бампера. От удара и скрежета Дэвид чувствует, что оглушен. Когда он приходит в себя, то видит, что водитель «сирокко» мечется как помешанный. Он пританцовывает, прыгает, орет и пинает ржавую жесть старого автомобиля. Затем рывком открывает дверцу и вытаскивает Дэвида из машины.
— Вы, проклятые турки, — орет он, — с вашими дерьмовыми телегами! Давно пора запретить вам ездить на ваших чертовых колымагах. И повыгонять вас всех к черту. Выезжает на своей тарахтелке на перекресток, как слепой дервиш! Ты что, совсем ослеп? Сидел бы в своей пустыне! И надо же было тебе попасться мне навстречу, чучело поганое!
Двумя отработанными приемами Дэвид освобождается от рук незнакомца и оглядывается. Картина довольно безрадостная: на новом «сирокко» лишь немного погнута жесть, а его машина стоит с поломанной осью. Ему остается одно: быстро и незаметно исчезнуть. Но прежде чем он успевает вступить в переговоры с этим помешанным, подъезжает полицейская патрульная машина. Старший патруля — этакий медлительный и хитроватый тип. Три раза, не сказав ни слова, он обходит вокруг места происшествия, а затем спрашивает:
— Может, у господ общее страховое общество? Тогда они могли бы договориться без формальностей.
Выясняется, что новенький «сирокко» по какой-то причине вообще не застрахован. Толстый полицейский недоволен: теперь придется возиться с бумагами. Когда он направляется к патрульной машине, владелец «сирокко» искоса смотрит на Дэвида снизу вверх.
— А ты действительно турок? — лицемерит он. — Что-то у тебя нос длинный.
Дэвиду уже почти все равно.
— Я — профессор Штамм, американец, — отвечает он.