Двойная игра
Шрифт:
— Пойдем поспим еще немного, — шепнул я ей в копну волос.
Но чем сильнее я ее удерживал, тем, казалось, настойчивее она ускользала от меня.
— Иди спи, — сказала она. — Мне надо приготовить завтрак малышу. — Это были первые слова, произнесенные ею в то утро.
Я притворно зевнул и как можно равнодушнее произнес:
— Хорошо, пойду завалюсь. Сегодня будет трудный день.
Малыш услышал, как я вошел, и что-то забормотал в полусне. Я наклонился над его кроваткой с решеточками, от которой исходил такой неповторимый запах — новый человек заявлял о своем праве на место в этом мире. Как-то все сложится? Я лег, и глаза у меня закрылись сами собой. Едва приняв горизонтальное положение, я почувствовал, что нервы мои расслабились, что, несмотря на все пережитые волнения, я способен уснуть сразу же. Выходит, я был бесчувственным чурбаном? Я еще и представить себе не мог, как пригодится мне впоследствии умение быстро снимать напряжение и переходить от бодрствования к глубокому сну. Я положил себе на голову подушку Ренаты. Она шумно орудовала на кухне. Я слышал, как она ставила в шкафчик мои ботинки, как убирала мое барахло. И вдруг меня словно кипятком ошпарило — я вспомнил, что мазь для отца, которую дала тетя Каролина, лежит в кармане куртки, а у билета на гандбол, который я сунул туда же, не оторван контроль. Но теперь, пожалуй, это было уже не важно.
7
Протокольная запись от 30.1
(сделана по памяти)
Во время состоявшегося сегодня совещания с участниками расследования по делу об обнаружении трупа в лесничестве Грамцов мне был задан вопрос о целесообразности привлечения общественности к установлению личности погибшего и розыску преступников. В ответ на это я разъяснил, что следы, оставленные автомашиной при неблагоприятных погодных условиях, не дают возможности прийти к однозначному выводу: они принадлежат иностранной автомашине — и опубликовать соответствующее сообщение. Отпечатки, оставленные колесами автомашины во время стоянки, позволяют заключить лишь, что речь идет о большом и тяжелом легковом автомобиле. Таким образом, учитывая близость транзитной автострады [15] нельзя исключить, что для совершения преступления была использована иностранная автомашина. Однако с точки зрения трассологических данных эта версия не является достаточно надежной, поскольку тяжелые легковые автомобили (в основном старых марок) имеются и у наших автолюбителей, причем на таких автомашинах нередко перемонтируются колеса (включая установку современных ободов) и используются соответствующие покрышки.
Эксперт-трассолог капитан
уголовной полиции К.
15
Имеется в виду одна из проходящих по территории ГДР автострад, но которым осуществляется автомобильное сообщение между ФРГ и Западным Берлином.
Вернер немного погрузнел, а его седые волосы пожелтели, как будто он опять собирался стать блондином. Но его аппетит свидетельствует о том, что он полностью сохранил здоровье и силу. Он выскребает с тарелки последние кусочки салата с селедкой, все до последней крошки, ест вдумчиво, не торопясь, ни на что не отвлекаясь и не замечая, что хозяева с улыбкой наблюдают за ним.
— Почему бы тебе не приходить к нам почаще пожрать на даровщинку? — спрашивает Йохен Неблинг. — Как пенсионер ты вполне мог бы себе это позволить.
— Как ты можешь, Йохен! — восклицает его жена.
Вернер не спеша вытаскивает и раскладывает свои курительные принадлежности, выбирает трубку побольше и начинает обстоятельно прочищать ее.
— Все еще изображаешь из себя комиссара Мегрэ? — продолжает задирать его Йохен. — Ну что же, тот тоже успел за это время стать пенсионером.
— А ты сам? Ты еще не дедушка? — смеется Вернер, и смех его напоминает кашель разъяренного медведя гризли.
— Конечно же дедушка — его наверняка успели осчастливить, — смеется Рената вместе со всеми. — Только он никак не хочет признать этого.
Вернер набивает трубку. Причем у хозяев складывается впечатление, что на это у него уходит четверть фунта табаку. А табачок у него все тот же — «Виргиния» с добавкой мяты. Чтобы поддерживать его свежим, Вернер кладет в табак размоченную черносливину.
— Рената, — говорит Йохен, — сними занавески, чтобы не прокоптились.
— Запомни, новоиспеченный старикашка, — произносит Вернер, — только тот, кто не думает о своем возрасте, остается молодым.
— Прекратите же, наконец! Как двое маленьких детей! — перебивает их Рената, убирая со стола посуду.
Вернер откидывается на спинку кресла и окутывает себя дымом:
— Что значит «пенсионер» применительно ко мне? В архиве знаешь как приходится вертеться? О-го-го!
— Предания старины, — вновь язвит Йохен. — Зачем их ворошить? Может, только затем, чтобы тебе было чем заняться?
Вернер выпускает кольца дыма к лучам света, падающим от торшера:
— На этих преданиях учатся молодые чекисты, мой милый. В том числе и на твоей истории. — В его низком голосе вдруг звучат резкие нотки — с их помощью он всегда давал понять, что все имеет границы.
— Будь по-твоему, — соглашается Йохен. — Раз уж они выпали на нашу долю, эти предания старины…
Рената молча кладет на стол доску для игры в го и коробочку из-под сигар, в которой лежат фишки, и собирается уйти.
— Минутку! — задерживает ее Вернер. — Йохен, покажи-ка это одиозное письмо!
Йохен достает письмо. Вернер спрашивает, обращаясь не к нему, а к Ренате:
— Итак, что ты думаешь обо всем этом?
Та в нерешительности смотрит на мужа:
— Да я его, собственно, и не читала.
Она садится, медленно разворачивает письмо, поднося его к торшеру. Вернер обнаруживает, что в ее светлых волосах все еще нет ни одной белой нити. И читает она без очков. Ее лицо, всегда такое оживленное, сейчас неподвижно.
— Действительно, все кажется вполне безобидным, — говорит она. — Может, Йохен и прав.
Вернер качает головой:
— Он не считает его таким уж безобидным. Зачем бы иначе он позвал меня?
— А может, это было средство заманить тебя, чтобы поиграть с тобой в го, — говорит Йохен Неблинг. — Прочти-ка сначала сам.
Вернер читает письмо. На лице его при этом ничего не отражается. Он явно не торопится, а Йохен не выдерживает:
— Довольно странно, не правда ли? Что бы это все могло означать?
Вернер ухмыляется:
— Для начала нужно бы почитать о том, как красный дракон борется с ветром.
Рената задумывается:
— Может, навести справки в государственной библиотеке — выяснить, действительно ли эта Виола обращалась туда или это только выдумки?
— Конечно же нет, девочка моя! Подождем немного. — Вернер пододвигает к себе доску для игры в го. Кажется, письмо его больше не интересует. Он снимает крышку с коробки, берет пару фишек и в радостном предвкушении игры со стуком перебрасывает их из ладони в ладонь: — Итак, малыш, загадаем: черные или белые?
— Ты должен был сказать: «широ или киро»! — смеется Йохен. — Уже все позабыл? Тогда тебе долго придется ждать «шо-дан». Сколько «коми» мне дать тебе? Но от моего «хазами» тебе все равно не уйти.
— О-ох, — стонет Вернер. — Прекрати, ради бога. Я никогда не мог запомнить этих терминов. Давай играть в го, но только не по-японски.
— В конце концов, я выучил все это по твоему приказу, — развлекаясь, продолжал Йохен. — «Шо-дан» — значит «первый класс мастерства», «коми» — фишки, даваемые в фору, а «хазами» — мой знаменитый захват в клещи. Что бы ты хотел еще узнать?
— Бери же наконец свои фишки! — Вернер чувствует, что его окончательно доконали. — У тебя память как у древнего японского божка. Помнишь все, что я когда-то тебе вдалбливал. Я же забыл все начисто.
— Я ведь тогда тренировался. Янки был просто помешан на этой игре. — Йохен ставит на доску первую фишку. — Хотел бы я знать, что с ним стало.
Вернер механически зажигает потухшую трубку:
— Доктор… доктор Дэвид Баум… Этого мы, пожалуй, никогда не узнаем. События шестьдесят первого [16] были для них подобны взрыву. И все они сразу словно растворились, в том числе и доктор Баум.
16
Имеется в виду акция, осуществленная 13 августа 1961 года правительством ГДР, в результате которой была закрыта граница между Западным Берлином и столицей ГДР.