Чтение онлайн

Брусничкину тоже повезло — после визита странного гостя он лишь неделю промучился расстройством желудка.

Тать постоял в раздумьи. Приняв решение, погнал машину в сторону восточной окраины. В районе дачи Долгорукого тормознул возле телефонной будки. Позвонил.

— Аттический? Это я. У Казариновой пусто. Ускользнул за четверть до визита.

— Едь ко мне.

— Аттический, боишься? Меня — боишься? Бойся, может, поможет, — и, не ожидая ответа, повесил трубку.

Тать вышел из будки. Что-то проворчал под нос и щелкнул пальцами. Будка мелко задрожала, задребезжала стеклами, накренилась и рухнула на мостовую.

— Вот так. Мы тебя сделаем, Аттический, — угрюмо усмехнулся Тать. — Теперь только к Хетту.

И покатил прочь из города в направлении столицы.

В квартире Тимофея раздался звонок. Хозяин его не услышал. Позвонили еще пару раз. И, поскольку дверь была не заперта, толкнув ее, в коридор вошли Данила Голубцов, о. Максимиан, Вероника и диакон Паисий.

— Тим! — позвал Данила. — Выходи, свои пришли.

Никто не ответил. Данила переглянулся с о. Максимианом. Тот молча кивнул на бумаги, разбросанные по всему полу. Тут и Данила заметил, что дверная цепочка перекушена, словно кусачками — половина болтается на двери, половина на косяке.

— Плохи дела, — пробормотал Данила.

— Ага, это комната, — о. Максимиан отстранил с дороги Данилу и заглянул в комнату. — Слава тебе, господи, живой. Тимофей, ты меня слышишь?

Тимофей всё так же сидел на полу, безучастный и пустой. Гости столпились в дверном проеме, рассматривая несчастного.

— Ребята, вы пока здесь подождите. Паисий, заходи. — Отец Максимиан зашел с диаконом в комнату, плотно притворив двери.

Данила почесал в затылке и присел на сундук.

Вероника, чтобы занять себя, принялась подбирать с пола бумаги. Всё было так внезапно, непонятно: ночное бегство, собор, служба (правда, они с Даней просидели в келейке), короткое странное совещание с Васей («Еще приговоренные?» — «Да, Тимофей Горкин и, возможно, Никита Зонов»), стремительная поездка к Зонову (перепуганная жена долго не открывала, потом плакала, впрочем, сказала, что «скорая» забирать не стала, сказали — нервное истощение), и вот теперь вовсе ничего не понятно — незапертая квартира, вид безмолвной фигуры Тимофея чувствительно поразил Веронику. Держалась она, как ей казалось, из последних сил.

Через полчаса из комнаты вышел улыбающийся о. Максимиан:

— Ну вот и всё, ожил наш Тимофей.

Тут же появился и диакон Паисий.

— Молитва, она чудеса велики творит! — Лицо диакона сияло совершенным довольством. — Великое исцеление отче совершил.

— Угомонись, Паисий, — прервал его о. Максимиан.

Диакона, однако, было не сдержать, переполнявшие его эмоции искали немедленного выражения:

— А вот и сам новоисцеленный. В уме и добром здравии, — представил он выходившего из комнаты Тимофея.

— А, Данила, ты, — Тимофей хотел еще что-то добавить, столь же энергичное и подобающее моменту, но стушевался на Веронике: она читала его повесть.

На самом деле, она лишь держала пачку исписанных листов, пытаясь разложить их в порядке нумерации.

— Тим, это Вероника, — пояснил Данила.

— Тимофей. Тимофей Горкин, — представился Тимофей, — автор этой повести. Как, ничего повестушка?

— Повесть? — удивилась Вероника. — А, повесть…

— Собирайся, Тим, поедем в институт. Нам надо там быть — соображения интуитивного рода.

— Правильно. Надо кое с кем разобраться. Я сейчас.

Тимофей вернулся в комнату, быстро оделся. Вышел с мечом, тщательно замотанным в кумачовый флаг «Победителю соцсоревнования».

— Это что? — спросил Данила.

— Меч. Давай, поехали.

— Меч ты оставь, — Данила посмотрел на о. Максимиана, ища поддержки. Тот усмехнулся и вместе с Паисием вышел из квартиры.

— Меч я не оставлю.

— Ну, как знаешь. Что ж, Вероника, идем, сейчас закинем тебя на работу, а ты, Тим, не забудь запереть дверь.

— На работу? — Максимиан повернулся и посмотрел на Веронику. — Нет, теперь не до работы. А поедем мы, Веруня, к нашей бабушке.

— К нашей бабушке? — переспросил Данила.

— Нашей бабушке? — переспросила Вероника.

— Да. Она будет рада. Столько времени не виделись. Как, Вероника, поехали?

— Ну, конечно, поехали. Ты, Вася, всё же молодчина.

— Кхм.

«Нашей бабушкой» в театре, в те героические студенческие времена звали супругу ректора, милую женщину, увлеченную театром и клубом самодеятельной песни. Может, среди студентов она чувствовала себя столь же юной, может, в душе она и была такой. Во многом благодаря ей удавались те невообразимые прожекты, что рождались в деятельных молодых мозгах. Юнцы, известное дело, склонны ко всяческим чудачествам и безудержному разгильдяйству, плюют на авторитеты и не в состоянии разобраться кто из них, юных гениев, гениальней. «Наша бабушка» вносила теплую душевную волну в это буйство творческого хаоса.

Но прошло время, ушли яркие и незаменимые, ректора отправили на пенсию, он вскоре умер; она жила одиноко, изредка навещаемая детьми и так же изредка — бывшими «гениями» и «дарованиями».

Как оказалось, только отец Максимиан поддерживал с ней постоянную связь.

После многочисленных охов и ахов — «Веруничка, какая ты умница, какая красавица! Даня, да ты просто русский богатырь!» — Вероника была оставлена в гостях.

Отец Максимиан вел машину в сторону Выборгского шоссе. Попутчики молчали: Тимофей сидел словно прихваченный крепким морозом, Данила пытался изгнать из головы всяческие мысли. Дьякон Паисий, вовлеченный в ауру отца Максимиана, готов был к любым подвигам, ожидал верного чуда и полностью полагался на волю божью, а точнее, на о. Максимиана.

Молчание нарушил о. Максимиан:

— Я тебе, Данила, никогда о своем отце не говорил. Как-то наши с тобой отношения к этому не располагали. Мы жили с матерью вдвоем, а с отцом я познакомился уже когда бросил университет. Он был лесником, в Карелии лесничил. Всю жизнь. Только два раза оторвали его от этого богоугодного дела. Один раз для испытаний на нем атомной бомбы, второй — химического оружия. После этих ужасов он еще порядочно прожил, лес лечил. Умер два года назад, когда леса горели — задохнулся в дыму, сердце не выдержало. Да… И еще он писал картины. Я даже выставку ему устроил, он хоть отказывался, и сам не приехал, но его картины должны были увидеть. Я, балбес, в свое время всё подтрунивал, мол, почему никому не показываешь, чем ты хуже? Зря подтрунивал. Он знал, почему не показывал. Он всё больше лес рисовал, странный лес, словно живой. Может быть, по-дилетантски, но не простодушно, вовсе не простодушно. Есть у него две картины. Одна «Фиолетовые драконы» называется.

Он ее нарисовал после химических испытаний. Семьдесят пятый год, зима, ночь. Приезжает офицер — «вам предписано явиться на сборы…» и прямо из постели на поезд. Везут в Казахстан, командиры говорят, мол, предстоят крупномасштабные учения. Лежит на третьей полке и гадает — что теперь над его головой будут взрывать. Атомную бомбу уже взрывали.

Выгружают на полигон, в степи, ночью. Мороз — минус двадцать шесть да еще ветер. Артиллерия вовсю обстреливает «объекты» химическими снарядами. Плотность огня как на Висло-Одерской операции, там вместо пятидесяти пяти запланированных минут бомбили двадцать пять, потом послали штрафные батальоны, а воевать не с кем — всё перепахано. Сэкономили время и тысячи тонн снарядов.

Сидят они на позиции, а прямо перед ними — рябиновая ночь. Рассвета нет. Земля и небо смешались в одно, и в черном мраке змейками мелькают молнии. Маршал надумал полетать над «объектами» — вертолет навесным огнем как языком с неба слизнуло. А солдат погнали в это пекло добивать условного противника. После раскидали всех по военным городкам, дали отдышаться; затем — «получите подорожные» и по домам. Повоевали — отвоевались.

У отца на картине та ночь вышла черно-фиолетовой, не рябиновой. Рябинового, красного как раз нет. Я знаю, почему так. Это ужас неземной, мистический, он его таким цветом передал. Во мраке вихрится огромное фиолетовое облако. В нем хлещут молнии. Они тоже фиолетовые, но яркие, как при электросварке. Те, что на переднем плане, изображены в виде китайских драконов, горят почти ртутным огнем, а глаза — черные глазницы. И в середине облака, среди фиолетовых вихрей — маленькие фигурки людей, разлетаются друг от друга, невероятная сила разносит их в разные стороны. А они тянутся руками друг к другу, не в силах вновь соединиться. Их несет в бездну, они зовут друг друга, маленькие, почти призрачные человечки.