Чтение онлайн

— Постой, ты чего?.. Нет! — с запозданием крикнул он, предприняв слабую попытку сорвать медальон. Эндерн удержал его руку.

— Respondendum, — прошептал полиморф, легко толкнув менталиста. Гаспар стиснул зубы, в глазах промелькнула беспомощная обида.

— Пи!.. — вскрикнул он, сверкнул и исчез. В воздухе на мгновение зависла искрящаяся пыль, повторяя контуры его головы и плеч, и невесомо опала на землю.

— Bon voyage, — помахал рукой оборотень, мстительно ухмыляясь. — Ну, краля, остались мы с тобой, — Эндерн повернулся к чародейке.

— Отстань! — огрызнулась она, трясясь под его курткой.

Оборотень бесцеремонно сорвал с нее куртку, схватил ее за голую руку и рывком поднял чародейку с земли.

— Не трогай меня! — взвизгнула она, пытаясь влепить ему пощечину. Эндерн откинул голову назад. Чародейка с размаху ударила его в грудь. Удар вышел слабым, последующие оказались еще слабее. Оборотень терпеливо дождался, когда запал Жозефины иссякнет, она окончательно, уткнувшись ему в рубашку. Ее плечи вздрогнули. Послышался приглушенный всхлип.

— Ты только соплями меня не уделай, а? — брезгливо поморщился Эндерн, осторожно погладив чародейку по дрожащей спине.

— Скажешь ему, что я чуть не заревела — убью, понял? — глухо пробурчала Жозефина, не поднимая головы.

— Да конечно, — хмыкнул оборотень, заводя руки за спину чародейки и растягивая куртку. — Кто ж вас, идиотов, таскать будет?

Жозефина слабо оттолкнулась, шмыгнула носом, не поднимая головы, и вдела руки в рукава. Закутавшись и неуютно поежившись, обхватила себя за плечи, так и не подняв головы.

— Сама справлюсь, — упрямо заявила она и шагнула…

…Чтобы бессильно завалиться на оборотня.

— Слышь, Графиня, — демонстративно закряхтел тот, поднимая ее на руки, — ты это, завязывай с тортами, а с прошлого раза жопу еще больше отожрала!

— Заткнись, Ярвис, — беззлобно отозвалась Жозефина и обняла его за шею, прижимаясь щекой к плечу.

— Э-э-э-э-эх, — обреченно выдохнул он, перехватывая чародейку поудобнее. — Мне слишком мало платят…

Едва рассвело, Абис ар Аман шайех-Расул, пьяный после ночи веселья в борделе неподалеку от Альмадж-Сахат, завернул в ближайший переулок, чтобы справить нужду. Однако стоило ему завернуть, как он сразу забыл, зачем пришел. Абис стал первым, кто обнаружил следы ночной бойни, и первым, на кого остывшие трупы посмотрели с осуждением. Ар Аман не успел полностью отойти от гашиша, а также родился и вырос в Шамсите и был, в принципе, привычен к типичным картинам утренних шамситских улиц, поэтому не прочь. Сглотнув слюну и поборов естественный страх живого перед мертвым, он первым делом решил осмотреть тела на предмет ценностей. Все равно пропадут, а Абис любил развлечения, но не любил работать.

Беглый осмотр ближайших к выходу из переулка мертвецов не принес никаких результатов, и тогда мародер бросил взгляд на привалившегося к стене толстяка в пыльном кафтане. Богач. У богачей всегда останется что-нибудь ценное, чем побрезгуют или что упустят из виду ночные грабители. Абис крадучись приблизился к покойнику и с жадностью уставился на джамбию на его поясе. Дорогущая. Вся в самоцветах. Продать такую — год можно развлекаться. Абис потянул к кинжалу дрожащую от возбуждения руку и тут же одернул ее. Нет. Такое святотатство совершит разве что безбожник-ваарианнин. Истинный саабинн чтит даже заклятого врага и не нанесет оскорбление его предкам и родне, совершив такую кражу.

Мертвец вдруг слабо пошевелился и застонал. Абис отскочил, сдерживая крик, и помчался из переулка.

Он был первым, кто позвал стражу. Первым, кто, возбужденно размахивая руками, рассказывал красочные и яркие подробности. Он был тем, кого вечером выволокли хмурые и молчаливые люди, которыми руководил тип с татуировкой джинна на плече. Абиса продержали всю ночь в каком-то помещении, задавая вопросы, на которые тот отвечал, толком не слушая. Он во всем сознавался, лишь бы не били и убили быстро. Сознался даже в том, как в детстве отлил в варево сварливой соседке, которую ненавидели всей улицей. И как воровал финики из сада деда Мустафы. И что однажды подглядывал за голой старшей сестрой и до того замучил свой тобэн, что тот не выдержал и заплакал от стыда.

Хмурых людей и в особенности того, с джинном на плече, поток признаний Абиса откровенно позабавил. Наверно, поэтому к утру его отпустили с десятком накуд за веселое времяпрепровождение. А может, за что-то другое. Он не помнил. Ему велели забыть все, что с ним произошло и что он видел в переулке неподалеку от Альмадж-Сахат, и Абис с готовностью забыл.

А через пару дней по Шамситу разнесся слух, что известный душегуб и торговец олтом Сарин ар Джаббал шайех-Фарим внезапно отошел от дел, а у банды джиннлейялов новый эб. Потому что, как сказал один друг друга одного далекого друга, имя которому не упомнить, ар Джаббала за всего его грехи покарал безумием Исби-Лин. Но никто не осмелился подтвердить эти слухи, дабы не наткнуться ненароком на хмурых неразговорчивых людей в каком-нибудь глухом переулке.

— Проснись и молись!

Карим ар Курзан шайех-Малик не был уверен, что именно привело его в чувство: этот издевательский, пронзительный вопль или жесткий удар в челюсть, выбивший искры из глаз. Вероятнее всего, потому, что произошло это почти одновременно.

Карим бешено дернулся на стуле, издав яростное рычание, однако вскочить и ответить, что он непременно делал всегда, не удалось — он был намертво привязан, причем добросовестно и очень профессионально.

Проморгавшись и пошевелив онемевшей челюстью, Карим уставился исподлобья на того, кто осмелился ударить. Это был жилистый лаардиец с худым небритым лицом, на котором выделялся крючковатый, хищный нос и грозно сросшиеся густые брови. Из-за полумрака Карим не сразу разглядел, что и глаза вовсе не человеческие, а янтарные, какие бывают лишь у птиц или… иблисов песков и Пустыни. Кариму стоило бы испытать суеверный ужас и воззвать к Альджару с мольбой о заступничестве, однако он не испытал и не воззвал. Во-первых, был в бешенстве, поскольку еще никто не поднял на Карима ар Курзана руку и не поплатился за это. Во-вторых, был не так суеверен и не понаслышке знал, у кого из смертных бывают такие глаза.

Лаардиец мерзко ухмыльнулся, поправляя съехавшую набекрень чалму — его, Карима, чалму, упрямо державшую в моде среди купеческого сословия, как символ достатка и дань традициям. Ар Курзан снова дернулся, на мгновение забыв, что привязан к стулу, и тут, наконец, проснулась боль в отбитой челюсти.

— Хак-ир он-кадах! Ам-яляб ант хак се! — сдавленно прорычал Карим.

В ответ последовал очередной удар. Короткий и резкий, от которого потемнело в глазах, а в челюсти, кажется, что-то хрустнуло. Кем бы ни был тощий хакир, удар у него был чудовищный.