Чтение онлайн

– Это зависит от обстоятельств, – ответила я.

– Мадемуазель – англичанка, но говорит на нашем языке, как француженка, – заметил Леон.

– Боюсь, что не вполне, – сказала я.

– Но вы и впрямь превосходно говорите, – похвалил меня мсье Дюбуа.

– Ты, конечно, приехал к сестре, – сказал Леон. – Надеюсь, останешься здесь на некоторое время?

– Как и в случае с мадемуазель, это зависит от обстоятельств.

– Вы уже встречались с мадам Легран, – обратился ко мне Леон. – Мсье Дюбуа – ее брат.

Я отметила некоторое сходство – броскую красоту, рыжие волосы, глаза, правда, не такие зеленые, как у сестры, но, возможно, он не владел искусством подчеркивать их цвет.

Меня интересовало, что думает мсье Дюбуа об отношениях его сестры с графом. Возможно, будучи французом, он считал их нормальными. Я цинично подумала, что знатность графа делала ситуацию приемлемой. Быть королевской любовницей почетно, а любовницей бедняка – постыдно. Я не могла принимать подобных различий, и если причина заключалась в моей незрелости и отсутствии реализма, то я радовалась этим качествам.

– Ну, надеюсь, мы скоро тебя увидим, – сказал Леон.

– Если мне не окажут честь, пригласив в замок, то можешь зайти к сестре, – ответил мсье Дюбуа. Кивнув нам, он поскакал прочь.

– Вот человек, недовольный жизнью, – промолвил Леон.

– Почему?

– Потому что, по его мнению, она обошлась с ним не так, как он того заслуживает. Впрочем, все неудачники в мире жалуются на судьбу.

– Вина лежит не в наших звездах, а в нас самих, как отметил наш национальный поэт.

– Таких, как он, здесь много, мадемуазель. Зависть – весьма распространенное чувство. Она является составной частью каждого из смертных грехов. Бедняга Люсьен! Он имеет повод для недовольства, и думаю, что никогда не простит семейству Фонтен-Делиб.

– А что они ему сделали?

– Не ему, а его отцу. Жан-Кристоф Дюбуа был заключен в Бастилию и умер там.

– Но по какой причине?

– Потому что графу – отцу теперешнего – приглянулась жена Жана-Кристофа, мать Люсьена и Габриель. Она была очень красивой женщиной. Габриель унаследовала ее внешность. Есть такая вещь, именуемая lettre de cachet [51] . Она могла быть приобретена влиятельными людьми, и с ее помощью они были в состоянии отправить своих врагов в тюрьму. Жертвы никогда не узнавали причины их заключения. Lettre было достаточно, чтобы засадить их туда. Это просто чудовищно! Сами слова lettre de cachet могут посеять ужас в чьем угодно сердце. Возражать бесполезно. Графы де Фонтен-Делиб, разумеется, всегда пользовались влиянием в придворных кругах и парламенте. Могущество их велико. Отец нынешнего графа пожелал эту женщину, ее муж возражал и намеревался увезти ее. Затем однажды ночью к нему в дом прибыл курьер, имевший при себе lettre de cachet. Больше Жана-Кристофа никогда не видели.

– Какая жестокость!

– Да, мы живем в жестокое время. Поэтому люди и намерены изменить его.

– И они это сделают?

– Чтобы исправить ошибки столетий, требуется больше, чем несколько недель. У Жана-Кристофа были сын и дочь. Граф умер спустя три года после того, как сделал жену Жана-Кристофа своей любовницей, и хозяином замка стал теперешний граф, Шарль-Огюст. Габриель была молодой вдовой восемнадцати лет. Она пришла просить за отца. Шарля-Опоста поразила ее красота. Он был молод и впечатлителен. Но оказалось слишком поздно – Жан-Кристоф умер в тюрьме, не дождавшись приказа об освобождении. Как бы то ни было, Шарль-Огюст влюбился в Габриель, и спустя год после их встречи она родила Этьена.

– Какие, однако, драмы окружают замок!

– Там, где присутствуют графы де Фонтен-Делиб, всегда происходят драмы.

– Габриель, по крайней мере, простила несправедливость, причиненную ее отцу?

– Да, но Люсьен – другое дело. Я часто думаю, что он лелеет мстительные замыслы.

Когда мы подъезжали к замку, я не могла отогнать мысли о несчастном, которого безжалостно обрекли на окончание жизни в тюрьме лишь потому, что кто-то пожелал убрать его с дороги. Мне казалось, что атмосфера интриги и драмы, царящая в замке, начинает сгущаться вокруг меня.

Марго позвала меня к себе в комнату. Она выглядела веселой, и я снова удивилась ее быстрым переходам от подавленности к жизнерадостности.

На ее кровати лежало несколько рулонов материи.

– Посмотри, Минель! – воскликнула она.

Я обследовала рулоны бархата. Один был коричнево-красного цвета с золотым кружевом, а другой – голубой с серебряным.

– У тебя будут прекрасные платья, – заметила я.

– Только одно. Второе предназначено для тебя. Голубое с серебром очень тебе пойдет. Скоро будет бал, и отец велит, чтобы я выглядела на нем как можно лучше.

Я потрогала голубой бархат и сказала:

– Такой подарок я не могу принять.

– Не будь глупой, Минель. Неужели ты сможешь пойти на бал в том, что привезла с собой?

– Конечно, не смогу. Значит, я не пойду на бал.

Марго с раздражением топнула ногой.

– Тебе не позволят не пойти. Именно для бала тебе и предлагают платье.

– Когда я согласилась сюда приехать, то не знала, что мне предстоит быть… фальшивой кузиной. Я прибыла как твоя компаньонка.

Марго расхохоталась.

– В чем бы ни заключалась твоя работа, ты первая, кто жалуется, что с ней обращаются слишком хорошо. Конечно, тебе придется пойти на бал. Я ведь нуждаюсь в сопровождающей даме, не так ли?

– Ты говоришь глупости. Зачем тебе сопровождающая на балу, который устраивают твои родители?

– Один родитель. Не думаю, что мама будет присутствовать. Как говорит папа, у нее всегда найдется для такого случая очередное недомогание.

– Это недобрые слова, Марго.

– О, перестань изображать чопорную старую учительницу! Ты уже не преподаешь в школе. – Завернувшись в коричнево-красный бархат, она подошла к зеркалу. – Разве это не чудесно? Какой великолепный цвет! Как раз для меня! Правда, Минель? Неужели ты не рада видеть меня веселой?

– Меня удивляет, что у тебя так быстро меняется настроение.

– Ну, не совсем меняется. В душе я все еще тоскую по Шарло. – Марго указала себе на грудь. – Но я же не могу печалиться все время, а радость по поводу бала и нового платья не уменьшает мою любовь к малышу.

Марго обняла меня, но я все еще была в нерешительности.

– Не думаю, что могу принять это платье, Марго, – сказала я, наконец.

– Почему? Это ведь род жалования.

– У меня есть свое жалование. А это другое дело.

– Папа придет в бешенство, а он в последнее время был в таком хорошем настроении! Он сказал мне, чтобы я выбрала материал для нас обеих, а потом сам стал предлагать цвета, что для него весьма типично. Уверена, что папа был бы весьма недоволен, если бы я выбрала не то, что он предложил.

– И все-таки мне не следовало бы это принимать.

– Аннетт, наша портниха, сегодня придет, чтобы начать работу.

Я решила, что должна повидать графа и готовиться к отъезду. Слишком много я узнала о нем и о его образе жизни, чтобы чувствовать себя счастливой в его семье. Я не могла отбросить в течение нескольких месяцев то, чему меня учили со дня рождения. Более того, я не сомневалась, что жизненные принципы моей матери куда более достойны, чем те, которые господствовали в замке.