Чтение онлайн

Руджиери открыл полусгнившую дверь. За ней была комната с грязным полом, наполовину покрытым большим куском сланца. Бледные стены заляпаны голубиными экскрементами. Очагом так долго не пользовались, что кирпичи обросли зеленоватой плесенью. На сланце был начерчен большой черный круг, внутри которого спокойно могли бы улечься двое мужчин. По окружности на равноудаленном расстоянии друг от друга стояли четыре медных подсвечника в рост человека.

На столике возле прикрытого ставнями окна горела лампа, освещавшая обстановку: две табуретки, полка с полудюжиной книг и такими предметами, как обоюдоострый кинжал, кадило, кубок, перо, чернильница, пергамент и несколько маленьких флаконов, закрытых пробками. Возле кадила лежали серебряная цепочка с большой жемчужиной и полированный оникс. На грязном полу стояли стол и табуреты, над сланцем висела полка.

За столом, спиной к нам, сидела девушка. Густые вьющиеся золотистые волосы падали ей до талии. Она была поглощена поеданием жареной утки и не обратила на нас внимания. Наши тени упали на стену возле стола. Девушка заметила их, отложила надкусанную ножку и оглянулась.

Ей было двенадцать или тринадцать лет. Ненормально широкое лицо, голубые широко расставленные миндалевидные глаза, плоская переносица, между губ высовывался кончик языка. При виде нас она взволнованно вскрикнула и, обращаясь к Руджиери, зажестикулировала.

Тот покачал головой и отмахнулся. Девочка смотрела на меня тупым затуманенным взором. Я видела таких детей и раньше, обычно они сидели на коленях немолодых матерей.

— Она глухонемая, — сообщил Руджиери, — идиотка с рождения.

Он мило ей улыбнулся и рукой поманил к себе. Девочка поднялась, повернулась к нам и обнаружила при этом грудь, сформировавшуюся прежде срока. На девочке был туго зашнурованный корсаж. Он поднимал ей бюст, отчего тот казался еще больше. Живот у нее тоже был огромный, казалось, платье лопнет по шву.

Я запаниковала и сказала Руджиери:

— Она слишком молода.

— Сколько лет вы бы ей дали? — холодно спросил он. — Она обученная проститутка. Человек, который на ней наживался, ее выгнал, потому что беременность слишком заметна. Сейчас у нее нет ни жилья, ни денег. Она или умрет от голода, или ее изнасилуют и убьют. Даже если ребенок родится… — На лице его было написано отвращение. — Что за жизнь их ожидает, если я отправлю ее снова на улицу? Вы утверждали, что наш поступок станет жестом милосердия. Мне тоже так кажется.

Я попятилась, посмотрела в пустое лицо девочки и прошептала:

— Я не могу этого сделать.

Черные глаза Руджиери сверкнули. Он заговорил вроде бы спокойно, но чувствовалось, что он взбешен.

— Тогда откажитесь, и ваш Генрих умрет, прежде чем вы родите ему сыновей.

Я застыла как вкопанная, потеряв дар речи.

К тому моменту девочка почти доела утку и нацелилась на Руджиери. Без всякой преамбулы она задрала его дублет и сунула руку ему в трико. Тот отстранился и схватил ее за запястье.

— Она ненасытна, — заметил он, глядя на нее совершенно равнодушно. — Когда я набрел на нее, она только-только обслужила одного господина, но мне с трудом удалось от нее отвязаться.

Руджиери крепко держал девочку за запястье. Она начала сопротивляться. Он глянул на меня через плечо.

— Войдите в круг.

Я встала в центр окружности. Подул ветер, холодные потоки воздуха ворвались в дырявую соломенную крышу; загремели ставни, но мне вдруг стало душно.

Руджиери отпустил руку девочки и, улыбнувшись, игриво ущипнул ее за щеки. Та расслабилась, но когда он отодвинул от нее блюдо с уткой, забеспокоилась. Руджиери сел рядом с ней, обнял за плечи и поднес к ее губам чашу с вином. Девочка немедленно выпила.

Вдруг она закачалась на табурете и упала бы, если б Руджиери ее не поймал. Он подхватил ее, перенес в круг и положил на сланец. Глаза девочки были открыты, дыхание сделалось медленным и поверхностным.

— Не двигайтесь, — хрипло велел мне Руджиери. — Молчите и не вмешивайтесь, а главное — не выходите из круга.

Он снял с полки металлический таз и сложенную пожелтевшую ткань, развернул ее и положил на девочку.

Как и в ту ночь, когда он вызывал дух моей матери, Руджиери вынул из флакона пробку, обмакнул во флакон палец и смочил лоб себе и мне, затем зажег стоявшее на полке кадило. Над углями поднялся дым, принеся с собой запах мирта и чего-то более земного, глубокого, с легкой гнильцой. С помощью лампы он зажег свечи, начав с той, что стояла позади самодельного алтаря, и двинулся дальше, по часовой стрелке. Когда все свечи горели, он задул лампу.

К тому времени небо за окном потемнело, дымный воздух окутал все предметы, сделав вещи нечеткими. Плащ и дублет Руджиери слились с чернотой. Его лицо — алебастр на фоне бороды и глаз — словно плыло по воздуху.

Мне все казалось нереальным: безвольное тело девочки у моих ног, струйка дыма, окутывающая горящие свечи, колдовские предметы на полке. Все это будто сглаживало чудовищность нашего преступления. Руджиери взял обоюдоострый, с черной ручкой кинжал. Удерживая его обеими руками, он поднял его над головой, словно собирался проткнуть небо, и громко запел, а затем плоской стороной лезвия притронулся к своему сердцу и плечам. Казалось, астролог стал выше. Он выглядел всемогущим, сверхчеловеком. Руджиери открыл глаза, яростные и беспристрастные, и мне почудилось, что я смотрю на бога.

Он начал ходить по кругу. Возле каждой свечи он чертил кинжалом символ, делал выпад кинжалом и называл имя, пока не остановился перед алтарем.

Там он опустился на одно колено подле девочки, подсунул руку под ее плечи и прижал к своей груди. Когда голова девочки качнулась вперед, накрутил ее густые золотые волосы на свою левую руку и откинул ей голову.

При виде ножа девочка широко открыла глаза. Хныкнула, содрогнулась, тщетно попыталась двинуть конечностями.

Руджиери властно выкрикнул какое-то иностранное слово, резкое и шипящее, и кольнул девочку под ухом кончиком кинжала. Она застонала, струйка крови потекла по ее шее и побежала по ключицам и в ложбинку между грудей.

Колдун снова прокричал то же слово.

Свечи чуть притухли, но тут же вновь разгорелись; дым стал гуще. Мне показалось, что внутри его что-то образуется, что-то невероятно холодное, тяжелое и жестокое. У меня даже волоски на руках поднялись.

Руджиери выкрикнул условие соглашения: жизнь этой женщины взамен жизни Генриха, ее ребенок — взамен наследника.

Держа девочку за волосы, колдун поместил ее голову над тазом и вонзил кончик кинжала в белое горло. Затем быстро и решительно провел ножом под подбородком к противоположному уху. Кровь выплеснулась на ткань и, звеня, застучала по тазу. Руджиери чуть прищурил глаза, однако лицо его осталось неподвижным, углы губ решительно опустились.

Вот так я когда-то убила на конюшне мальчика. Я смотрела на кровь, но пугала меня не она, а сознание того, что я позволила ей пролиться, могу сейчас видеть ее и не приходить в ужас. Страшнее для меня было ожидание, сам момент убийства прошел очень легко. Руджиери сверкнул ножом — и человека не стало.

Когда кровь перестала бежать, колдун откинул голову девушки назад и открыл зияющую улыбку под подбородком жертвы. Он отпустил волосы, и бездыханная девочка упала на пол. Лицо ее было абсолютно белым, шея — черная от крови, взгляд устремлен куда-то вдаль.