Дыхание Голгофы
Шрифт:
– А вот и моя Галя, - говорю я с откровенно придурковатой иронией и, перекрывая всяческую возможность развития любопытства супруги, тотчас обращаюсь к Анюте. – Познакомься Аннушка – это моя жена Галина. Тут я лезу нагло целовать супругу, и мне явно мешает козырек фуражки. А Галя отступает, воротит лицо. На нем и неловкость, и вопрос одновременно.
– Ты как здесь?
– А мы немножко знакомы, по-соседски. Здравствуйте Галина Сергеевна, - мягко так вступает позади меня Анюта.
Черт возьми, кажется, мы идет верным курсом, ибо на лицо моей суженой ложатся тени, а в глазах начал свою работу нерв, заметался - от сомнения к досаде, а от нее к самолюбию. «Чует кошка, чью мышку съела», ловлю я себя на дерзкой мысли и мне вдруг становится ее жаль. Просто в эту минуту моя жена – эдакий образец зрелого женского обаяния, ухоженности, обыкновенно проигрывает молодости Анюты, какой-то особой чувственной ее простоте. Она пытается смотреть на соседку снисходительно, с вызовом и не может скрыть задетого самолюбия. А соседушку мою так и несет:
– Знаете, Галина Сергеевна, мы вас вчера долго ждали и столько хорошего ваш муж рассказывал о вас. Он очень хотел вам сюрприз сделать неожиданным своим приездом.
– А сделал, похоже, вам?! – обретает, наконец, дар речи моя жена.
– О чем ты, Галя? – тотчас нахожусь я – Тебя не было дома, я заглянул к соседке позвонить от нее. Не дозвонился. Ты же теперь большой начальник.
– Это я понимаю. А вы уж, милочка, проявили заботу и по полной программе. До самого утра, - ядовито блеснули глаза жены в сторону Анюты.
– Ну, знаете ли? Оставлять защитника Отечества в ночь на лестничной площадке – это не гуманно. Не караулить же вас, когда вы вернетесь, - капризно возразила соседка.
– А вы караулили, значит? – лицо моей суженой сминает гримаса вымученного любопытства и тревоги. «Ай да молодец, дева, ай да браво», - возликовал я. Намек моя проглотила.
– …А человек устал с дороги, да еще и акклиматизация, - так и шпарит текст Анюта, ну прямо-таки, на бис. – Пришлось создать все условия. По-христиански…
– Да-да, только по-христиански, - попыталась съязвить жена, но укол не прошел. На Анютином лице улыбка - сама искренность. – Что ж, спасибо Вам, за доставленные хлопоты.
– Ну, что вы. Я от души. Знаете, Галина Сергеевна, у вас муж хороший человек. Такой настоящий. Я вам очень завидую.
– А ты-то, что молчишь, защитник Отечества? Поблагодари соседку за приют, - все-таки не может выскользнуть из бабьих разборок моя супруга. – Или ты уже поблагодарил?
– Ладно, разбирайтесь без меня, - шагнула к лестнице Анюта. – Я на работу опаздываю.
– Да-да, спасибо Анечка, всего доброго, - совершенно обнаглел я. – Ну ты, Галя, может, откроешь мне все-таки дверь. Я домой приехал.
– Не узнаю тебя, Гаврош, - пытается вонзить ключ в замок моя жена, заметно нервничая. Конечно, ее мучает вопрос: знает или не знает муженек о полюбовнике?
– Ты это о чем? – не понял я.
– Чужой какой-то ты стал, - наконец щелкает ключ в замке.
– Ну там, где я был все объясняет. – Я сужал ответ до минимума. В голове который уж раз отзывается эхом: «Ты ж мне не оставил выбора». И я ловлю себя на том, что мне все время хочется спрятать от нее глаза. Но, слава Богу она, наконец, отпирает дверь и пропускает меня вперед.
Мы заходим в квартиру. Галя включает свет в прихожей и, придирчиво оглядев меня сверху донизу, спрашивает:
– Как нога? Откровенно говоря, я ожидала худшего.
– Нормально. Дефект есть, но с ним, мне пообещали, жить можно. Вот и сувенир на память, - встряхиваю я палочкой и, кажется, только в эту секунду наши глаза встречаются. Возникает неловкая пауза.
– А это тот самый обещанный орден, о котором ты писал? – касается Галя пальчиком награды, разряжая мгновение.
– Может, все-таки поцелуемся? – игнорирую я вопрос.
Жена, наскоро улыбнувшись, подставляет мне щеку: «Губы накрашены». И я мгновенно вспоминаю уколом: «Съел мою помаду». Но поцеловал, чего уж.
– Я очень тороплюсь, Гаврош. У меня серьезная планерка с представителем горкома. Ты тут как-нибудь сам. Еда в холодильнике. Ванна на месте. Хотя тебя, наверное, и выкупали и накормили.
– Кофе пили, - совершенно проигнорировал я ехидство супруги. – Ну ты иди, опаздываешь…
– Да, конечно, бегу. Все подробности потом. Я постараюсь выбраться пораньше…, - говорит она уже на лестничной площадке.
«Старик, разве о такой встрече мечтал ты там?» - произношу я вслух, когда шаги Галины истаяли вконец и стало тихо, ну просто зверски тихо вОкруг. Я сел на стульчик у входа – мне предстояло снять свою ортопедическую обувь, напялить, если получится, старые комнатные шлепки и, по крайней мере, для начала обойти все свои, некогда родные углы. Встретиться со знакомыми вещами и задохнуться, наконец, запахами такой, кажется, уже далекой и такой желанной жизни. «Галя, как она могла?!» - рвет душу настоящее. Как же не хочется этих предстоящих объяснений, разборок, лжи. «Лучше бы тебя отправили на войну», - вдруг вспомнилась мне жесткая реплика Эммы. Да-да, лучше бы. Но я вот дома. А дома нет. Потому что в нем нет и никогда уже не будет любви.
… Я снимаю, наконец, обувку, нахожу в тумбочке свои древние шлепки и медленно, но впрочем, безо всякого вкуса обхожу квартиру. Все на месте, как и давным-давно, даже запахи. Только в нашей с Галей спальне я задерживаю взгляд на большой, цветной фотографии дочери у двери. Маришка держит в руках мяч и широченно улыбается миру. И я чувствую, как наливается в уголке глаза, тяжелеет слеза… И тогда я снимаю китель, отворачиваю край покрывала и, рухнув на постель, зарываюсь в подушку.