Дюна
Шрифт:
Юх приблизился к нему почти вплотную.
— А вы, мой дорогой герцог, мой драгоценнейший герцог, вы должны помнить про зуб, — доктор зажал зуб между большим и указательным пальцами. — Это все, что вам остается.
Губы герцога беззвучно зашевелились и наконец прошептали:
— Не хочу…
— Ах, не хотите! Но вы не можете отказаться! Потому что за эту маленькую услугу, я обещаю кое-что для вас сделать. Я спасу вашего сына и миледи. Кроме меня, этого никто не сможет. Их переправят туда, куда Харконненам не дотянуться.
— Как… спасти… их? — напряг последние силы герцог. — Все будут думать, что они погибли, а они укроются среди людей, которые при одном упоминании Харконненов хватаются за нож, которые так ненавидят Харконненов, что готовы сжечь стулья, на которых те сидели, и посыпать солью землю, по которой те ходили, — он прикоснулся к челюсти герцога, — вы ничего не чувствуете? Герцог попробовал ответить и не смог. Он почувствовал, что его потянули за руку и увидел в руках доктора герцогский перстень.
— Для Поля, — объяснил Юх. — Сейчас вы потеряете сознание. До свидания, мой бедный герцог. Когда мы увидимся в следующий раз, у нас не будет возможности поговорить.
Онемение поднялось до подбородка, охватило щеки. Сумрачный коридор сжался до размеров игольного ушка, в котором лиловели губы Юха.
— Помните про зуб, — шипел доктор. — Зуб!
~ ~ ~
Можно создать целую науку народного недовольства. Люди должны пережить тяжелые времена, должны узнать, что такое угнетение, и только тогда в них выработается необходимая душевная стойкость.
Джессика проснулась с ощущением зловещей враждебности в окружавшей ее тишине. Она не могла понять, почему тело и мозг были такими вялыми. По нервам шершавым наждаком заскреб страх. Она подумала, что надо бы встать и включить свет, но что-то ее остановило, Ее рот… какое странное ощущение!
Бум-бум-бум-бум.
В темноте раздавался глухой звук. Откуда? Непонятно.
К неясной тревоге добавилось ощущение времени, прошитого короткими стежками секунд.
Она наконец почувствовала собственное тело — лодыжки и запястья стянуты веревками, во рту кляп. Она лежит на боку, руки за спиной. Дернув путы, она поняла, что это кримскельные жгуты — если продолжать дергаться, они только туже затянутся.
Теперь она все вспомнила.
Тогда, в темноте ее спальни, к лицу прижалось что-то влажное, с резким запахом. Чьи-то руки схватили ее, заткнули рот. Она судорожно втянула воздух, успев отметить про себя пряный привкус наркотика. Сознание растворилось, и она оказалась в черной пустоте сплошного ужаса.
Вот и все, подумала она. Как, оказывается, просто справиться с бен-джессериткой. Достаточно самого заурядного предательства. Хайват был прав.
Она старалась не натягивать веревки.
Это не моя спальня. Они меня куда-то перенесли. Спокойно. Я абсолютно спокойна.
Она заметила, что запах ее пота изменился — в нем чувствовался страх.
Где Поль? спросила она себя. Мой сын… Что они с ним сделали?
Спокойствие.
С помощью старинных заклинаний она попыталась войти в состояние глубокого внутреннего покоя.
Лето? Где ты, Лето?
Темнота посерела. Появились какие-то тени. Наметившиеся контуры позволяли мозгу хоть за что-то зацепиться. Белая полоска. Щель под дверью.
Я на полу.
Идут люди. Она почувствовала это по вибрации пола.
Джессика подавила в себе воспоминание о страхе. Я должна оставаться спокойной, внимательной и готовой ко всему. Возможно, это мой единственный шанс.
Судорожное сердцебиение выровнялось, вернулось чувство времени, Джессика отсчитала назад минуты, проведенные в беспамятстве. Я была без сознания около часа, Она закрыла глаза и сосредоточилась на приближающихся шагах.
Их четверо.
Она проанализировала особенности шагов.
Нужно сделать вид, будто я еще не очнулась. Она расслабилась на холодном полу, проверяя податливость тела, услышала, как открывается дверь, и почувствовала ударивший по векам свет.
Шаги уже ПОЧТИ рядом — кто-то подошел к ней.
— Вы проснулись, — прогудел незнакомый бас, — не стоит притворяться.
Она открыла глаза.
Над ней стоял барон Владимир Харконнен. Присмотревшись, она узнала подвальную комнатку, в которой спал Поль, увидела справа его кровать — пустую. Телохранители, остановившиеся у открытой двери, держали в руках поплавковые лампы. В коридоре тоже горел яркий свет, и в первое мгновение глазам стало больно.
Она поглядела на барона. На нем был желтый плащ, топорщившийся там, где под корсетом крепились поплавки. Над пухлыми, как у херувимчика, щечками — черные паучьи глаза.
— Действие наркотика было рассчитано с точностью до минуты, — прогудел он. — Мы знали, когда вы придете в себя.
Это невозможно! поразилась она. Для этого они должны точно знать мой вес, мой сегодняшний состав крови, мой… Юх!
— Какая жалость, что вам придется оставаться с кляпом во рту, — сказал барон. — У нас могла бы завязаться такая интересная беседа!
Юх — единственный, кто мог сделать это. Но почему?
Барон отвернулся и посмотрел на дверь.
— Входите, Питтер.
Она никогда прежде не видела человека, который вошел и встал рядом с бароном, но знала его — это был ментат-убийца Питтер де Вриз. Она внимательно всматривалась в его лицо — по орлиному взгляду и чернильно-синим глазам можно было предположить, что он родом с Аракиса. Но его выдавали неуловимые особенности движений и осанка. Его телу никогда не приходилось страдать от недостатка воды. Он был высок, строен и даже несколько женственен.
— Какая все-таки жалость, что мы не можем поговорить, дорогая леди Джессика, — повторил барон. — Я ведь очень высокого мнения о ваших способностях, — он посмотрел на ментата, — верно, Питтер?
— Как скажете, барон, — бархатистым тенором ответил тот.
Его голос, словно холодная рука, коснулся ее позвоночника. Ей никогда не доводилось слышать такой леденящий душу тембр. Каждому, прошедшему в Вен-Джессерите курс внешнего восприятия, в самом звуке этого голоса слышалось: «Убийца! Убийца!»