Чтение онлайн

Криминальная проза - куриный бульон сло-I весности. Детектив - социальный румянец, признак цве• тущего здоровья. Он кормится следствием, но живет причиной. Он последователен, как сказка о репке. В его жизнерадостной системе координат жертва и преступник скованы каузальной цепью мотива: кому выгодно, тот и виноват.

Если есть злоумышленник, значит, зло умышленно. Что уже не зло, а добро, ибо всякий умысел приближает к Богу и укрывает от пустоты.

В мире, где жертву выбирает случай, детективу делать нечего. Когда преступление - норма, литературе больше удаются абсурдные, а не де-гективные романы.

Цивилизованный мир Британской импперии - главный, но тайный герой Конан Дойля, о котором он сам не догадывался. Да и мы узнаем о нем только тогда, когда, собрав рассыпанные по текс-гу приметы, поразимся настойчивости их намека.

Как и Ленин, Конан Дойль торопится захватать все, что нас связывает: телеграф, почту, юкзалы, мосты, но прежде всего - железную до-эогу: Холмс никогда не отходит далеко от стан-дии, Ватсон не расстается с расписанием.

Возможно, в авторе говорил цеховой интерес. Рассказы о Холмсе - первая классика вагонкой литературы. Они, мерные, как гири, рассчи-ганы на недолгие пригородные поездки. Единица текста - один перегон. Сочетая стремительность фабулы с уютом повествования, они иде-шьно дополняют меблировку купе. Детектив - дом на колесах. И лучше всего читать его на ходу, ибо всякая дорога потворствует приключениям. Нанизывая на себя авантюры, она выпускает случай на волю. У Конан Дойля, однако, железная дорога не нуждается в оправдании. Она помогает не сюжету, а героям: в купе они набираются сил.

Железная дорога - кровеносная система цивилизации. Делая перемещение бесперебойным, а остановки предсказуемыми, она покоряет пространство и время, укладывая стихию в колею прогресса. Здесь не может случиться ничего непредвиденного. Сюда запрещен вход случаю, ибо он угрожает главной ценности XIX века - размеренности движения.

Английская железная дорога - перенесенное из истории в географию наглядное пособие по эволюции, страстную любовь к которой Конан Дойль разделял со своим временем.

Холмс - живая цепь умозаключений. Его сила в последовательности рассуждения. Педантично прослеживая путь от мелкой подробности к судьбоносной улике, сыщик подражает природе, превратившей амебу в венец творения. Как Дарвин, Конан Дойль демонстрирует скрытые от непосвященных ходы эволюции. Он уста-11авливает связь между низшим и высшим - фактом и выводом. Самому Холмсу важен не результат, а метод:

–  Всякая жизнь, - пишет он, - это огромная цепь причин и следствий, и природу ее мы можем познать по одному звену.

Страж порядка, Холмс обладает профессией архангела и темпераментом антихриста. Его скрытая цель заменить царство Божие. Тайное призвание Холмса - демистифицировать мир, разоблачив попытки судьбы выдать себя за высший промысел.

Защищая честь своего разумного века, Холмс разоблачает чудеса, делает невозможное понятным и странное ясным.

Как всем богоборцам, Холмсу мешает случай. Песчинка в часовом механизме Вселенной, случай угрожает ее отлаженному ходу.

Срывая покров невозмутимости с высокомерного лица цивилизации, случайность выводит мир из себя.

Именно тогда и выходит на охоту Холмс. Он кормится неожиданностями, как мангусты кобрами. Отказывая провидению в праве на существование, Холмс признает случайность либо ложной, либо слепой.

Окружающее для Холмса - текст, который он предлагает читать «по ногтям человека, по его эукавам, обуви и сгибе брюк на коленях, по утол-цениям на большом и указательных пальцах, по выражению лица и обшлагам рубашки…» Прочесть Вселенную - старый соблазн. Но-[ вым его делает то, что Холмс читает мир не как | книгу, а как газету. I Газета - волшебное зеркало детектива. Скле-I енное из мириада осколков, оно отражает мир с I угловатой достоверностью снимков.

Газета - любимица Конан Дойля. Соединяя | его с Холмсом и Уотсоном, она предлагает каж-; дому упомянутому свои услуги.

Конан Дойль на газетах экономит - они заме-" няют ему рассказчика. Излагая обстоятельства; преступления, газета дает всегда подробную, | обычно ясную и неизбежно ложную версию со-I бытии. Газета отличается поверхностным взгля• дом, самоуверенным голосом и нездравым смысI лом. Принимая очевидное за действительное, I она предлагает вульгарное и единственно правI доподобное объяснение происшедшего. Газета - шарж на Уотсона. На ее фоне и он • блестит. Как слюда.

Холмса газеты окружают как воздух, и нужны; ему не меньше. Оказавшись в тупике, он часто 1 обращается к газете, чтобы найти там разгадку. I Печатая ее черным по белому, Конан Дойль от-| крывает секрет своего мастерства: ключ к пре-! ступлению у всех на виду и никому не виден.; Кроме Холмса, назвавшего своей профессией? «видеть то, что другие не замечают».

Прошлому веку газеты заменяли Интернет - они были средством публичной связи. Газетные объявления позволяли вести интимную переписку тем, кто не мог воспользоваться почтой. От чужого глаза приватный диалог укрывала ссылка на понятные только своим обстоятельства.

Разбирая птичий язык объявлений, Холмс замыкает преступную цепь на себе. Дальний отпрыск Фауста, он унаследовал от предка дар чернокнижника: Холмс читает газету, как кабба-лист тору.

Если Холмс - критик гениальный, то Уот-сон - добросовестный, как Белинский. В окружающем Холмс ценит вещное, штучное, конкретное. Для Уотсона частное - полуфабрикат общего. Все увиденное он подгоняет под образец. Холмс сражается с неведомым, Уотсон защищается от него штампами:

«Вошел джентльмен, - пишет он, - с приятными тонкими чертами лица».

Ватсон - жертва психологической школы, которая думала, что читает в душе, как в открытой книге. Холмс, как мы знаем, предпочитал газету.

Отдав повествование в руки не слишком к тому способного рассказчика, Конан Дойль обеспечил себе алиби. Холмс не помещается в видоискатель Уотсона. Он крупнее той фигуры, которую может изобразить его биограф, но мы выI нуждены довольствоваться единственно доступ• ным нам свидетельством. О величии оригинала • нам приходится догадываться по старательному, I но неискусному рисунку. I В Уотсоне Холмс ценит не писателя, а болель-I щика. Характерно, что спортивные достижения; Уотсона важнее литературных. Чтобы мы об • этом не забыли, Конан Дойль не устает напоми-! нать, что Уотсон играл в регби. Для англичани• на этим все сказано. • Спорт - кровная родня закону. У них общий { предок - общественный договор. Смысл всяких I ограничений в их общепринятости. СпортивЕ ный дух учит радостно подчиняться своду чужих? правил, не задавая лишних вопросов. Именно • так Уотсон относится к Холмсу.

Спортивность Уотсона противостоит артис-I тизму Холмса.

Играя на стороне добра, Холмс не слишком I уверен в правильности своего выбора.

«Счастье лондонцев, - зловеще цедит I Холмс, - что я не преступник».

Ему трудно не верить. Лишенный нравствен-I ного основания, он парит в воздухе логических | абстракций, меняющих знаки как перчатки. • Холмс - отвязавшаяся пушка на корабле. Он -; беззаконная комета. Ему закон не писан. Уотсон - дело другое: он - источник закона.

Уотсону свойственна основательность дуба. • Он никогда не меняется. Надежная ограничен- «ность его здравого смысла ничуть не пострадала J от соседства с Холмсом. За все проведенные с «ним годы Уотсон блеснул, кажется, однажды, об-* наружив уличающую опечатку в рекламе артези- • анских колодцев.;