Чтение онлайн

а. Магазинная инструкция для этого мотоцикла. б. Общий справочник неисправностей, со всей технической информацией, которая не держится в голове. У меня "Чилтоновский справочник неисправностей мотоцикла", написанный Оси Ричем; продается в магазинах "Сиэрз, Рёбак". в. Томик "Уолдена" Торо... которого Крис еще никогда не слышал и которого можно читать сотни раз без устали. Я всегда стараюсь подобрать книгу намного выше его уровня и читаю ее больше как основу для вопросов и ответов, а не просто сплошняком. Читаю ему фразу или две, жду, пока он налетит с тучей своих обычных вопросов, отвечаю на них, потом читаю следующую пару предложений. Классика таким вот образом читается хорошо. Она должна быть написана именно так. Иногда мы проводим целый вечер за чтением и разговором, в конце обнаружив, что прочли всего две-три страницы. Так читали сто лет назад... когда были популярны Шатокуа. Если не пытался так делать, то не сможешь себе представить, насколько приятно это делать так.

Я вижу, что Крис спит полностью расслабленный, без своего обычного напряжения. Не стану его, наверное, пока будить. Лагерное Оборудование включает в себя:

1. Два спальных мешка. 2. Два пончо и одна подстилка. Они превращаются в палатку, а также защищают багаж от дождя при езде. 3. Веревка. 4. Геодезические карты района, по которому мы надеемся поездить. 5. Мачете. 6. Компас. 7. Фляга. Когда мы уезжали, я не смог ее нигде найти. Наверное, дети куда-то задевали. 8. Два списанных армейских столовых набора с ножом, вилкой и ложкой. 9. Разборная печка "Стерно" с банкой топлива "Стерно" средних размеров. Экспериментальная покупка; я ею еще не пользовался. Когда идет дождь, или поднимаешься выше зоны лесов, дрова найти -- целая проблема. 10. Несколько алюминиевых банок с притертыми крышками. Для жира, соли, масла, муки, сахара. Магазин по снабжению альпинистов продал их нам много лет назад. 11. "Брилло", чистящая паста. 12. Два рюкзака с алюминиевыми рамами.

Мотоциклетные Принадлежности. Стандартный набор инструментов прилагается к мотоциклу и спрятал под сиденьем. Дополняется следующим:

Большой разводной ключ. Машинный молоток. Слесарное зубило. Конусный пробойник. Пара ободов. Набор для заклейки шин. Велосипедный насос. Аэрозольный баллон с дисульфидом молибдена для цепной передачи. (Очень хорошо проникает во внутренности каждого ролика, где это действительно имеет смысл, а преимущества дисульфида молибдена как смазочного средства всем хорошо известны. Тем не менее, когда он высыхает, его надо разводить машинным маслом САЕ-30.) Силовая отвертка. Остроносый напильник. Толщиномер. Контрольная лампа.

В запчасти входят:

Свечи. Дроссельный клапан, муфта сцепления и тормозные кабели. Иглы, предохранители, лампочки к фаре и задним огням, звено цепи с держателем, шплинты, трос. Запасная цепь (старая, уже изношенная, когда я ее заменил, но хватит, чтобы добраться до мастерской, если полетит эта).

Вот, пожалуй, и все. Никаких шнурков. Вероятно, естественно было бы уже поинтересоваться, в каком трейлере все это помещается. На самом деле, все занимает не так много места, как может показаться.

Боюсь, остальные персонажи будут спать весь день, если им разрешить. Небо снаружи сияет, просто стыдно тратить время зря. Наконец, решаюсь и трясу Криса. Глаза у него распахиваются, и он подскакивает, ничего не соображая.
– Пора в душ, -- говорю я. И выхожу наружу. Воздух взбадривает. На самом же деле -- божже!
– - там холодно. Я колочу в дверь Сазерлендов.
– - Йяап, -- доносится из-за двери сонный голос Джона.
– - Умгммммхгм. Йяп. Чувствуется осень. Мотоциклы мокры от росы. Дождя сегодня не будет. Но какая холодина! Градусов сорок(3), должно быть. Пока остальные собираются, я проверяю уровень масла, шины, болты и натяжение цепи. Тут немножко провисает, и я достаю инструменты и подтягиваю ее. Мне в самом деле очень хочется выехать побыстрее. Я вижу, что Крис одевается потеплее, мы складываем вещи и выезжаем. Определенно холодно. За несколько минут все тепло из одежды выдувает ветром, и меня начинает трясти. Бодрит. Когда солнце поднимется повыше, должно потеплеть. Еще полчаса, и будем завтракать в Эллендейле. По таким прямым дорогам сегодня надо успеть проехать как можно больше. Если бы не этот чертовский дубак, прогулка была бы просто роскошной. Лучи низкого утреннего солнца бьют по чему-то похожему на покрывший поля иней, но это, по-моему, просто роса, блестящая и какая-то туманная. От рассветных теней местность кажется на вид менее плоской, чем вчера. Вс -- для нас одних. Похоже, никто еще даже из проснулся. На моих часах шесть тридцать. Старая перчатка над ними тоже, видать, покрылась инеем, но это скорее соль после вчерашнего дождя. Старые добрые поношенные перчатки. Сейчас такие жесткие от холода, что пальцы едва разгибаются. Вчера я говорил о заботе; я забочусь об этих ветхих мотоциклетных перчатках. Я улыбаюсь им, летящим рядом со мной по ветерку, поскольку они были со мной столько лет и так стары, так усталы, так гнилы, что в них светится что-то юморное. Они пропитывались маслом, потом, грязью, раздавленными жуками, и теперь, даже если они не замерзли, когда я кладу их на стол, они не хотят лежать плоско. У них собственная память. Стоили они всего три доллара, а штопались столько раз, что залатать их уже практически невозможно, но все равно я трачу на починку много времени и усилий, потому что не могу представить себе на их месте ни одну новую пару. Это непрактично, но практичность -- еще не главное, когда имеешь дело с перчатками или с чем-нибудь другим. Машине тоже достается толика этого чувства. С намотанными 27-ю тысячами пробега она уже переходит в разряд долгоездящих стариков, хотя множество машин постарше -- еще на ходу. Но чем больше миль -- и думаю, большинство мотоциклистов согласится со мной -- тем больше распознаешь в отдельной машине некие чувства, свойственные только этой, отдельной, машине и никакой другой. Один мой друг, у которого мотоцикл -- того же производства, модели и даже того же года выпуска, что и мой, привез его мне на ремонт, и когда я потом опробовал его, трудно было поверить, что много лет назад он сошел с конвейера того же завода. За все это время он приобрел собственное ощущение, ход и звук, полностью отличавшиеся от моего. Не хуже, но другие. Наверное, это можно назвать личностью. Каждая машина обладает собственной, уникальной личностью, которую, видимо, можно определить как общую интуитивную сумму всего, что знаешь о ней и испытываешь к ней. Личность эта постоянно изменяется: обычно -- к худшему, но иногда, на удивление, - и к лучшему. Именно эта личность -- подлинный объект ухода за мотоциклом. Новые машины начинают жизнь привлекательными незнакомцами, и в зависимости от того, как к ним относятся, либо быстро деградируют до скверно работающих ворчунов или даже калек, либо превращаются в здоровых, добродушных друзей-долгожителей. Мой, например, несмотря на убийственное обращение тех мнимых механиков, кажется, поправился и со временем требует все меньше ремонтов. Вот он! Элленсдейл!

Водокачка, дома, разбросанные по рощицам в свете утреннего солнца. Я только что сдался ознобу, почти не прекращавшемуся всю дорогу. На часах семь пятнадцать. Через несколько минут мы останавливаемся у каких-то старых кирпичных домов. Я оборачиваюсь к Джону и Сильвии, подъехавшим сзади: -- Ну и холодина! Они смотрят на меня рыбьими глазами.
– - Бодрит, говорю, а? Никакого ответа. Я жду, пока они не спешатся полностью, а потом вижу, как Джон пытается развязать весь их багаж. Узел не поддается. Он бросает, и мы вместе направляемся к ресторану. Я пытаюсь снова. Иду перед ними спиной вперед, еще не отойдя от езды, заламывая руки и смеясь: -- Сильвия! Поговори со мною! Ни улыбки. Наверное, они действительно замерзли. Они заказывают завтрак, не поднимал глаз от стола. Завтрак заканчивается, и я в конце концов произношу: -- Что дальше? Джон отвечает нарочито медленно: -- Мы не покинем это место, пока не потеплеет. Он говорит тоном "шерифа на закате"; по всей видимости, это придает его решению окончательность. Поэтому Джон, Сильвия и Крис сидят в вестибюле отеля, примыкающего к ресторану, и греются, а я выхожу погулять. Мне кажется, они разозлились на меня за то, что я поднял их в такую рань, чтобы ехать по такому... Когда держишься с кем-то вместе так тесно, то, наверное, маленькие различия в темпераменте просто не могут не выступить на поверхность. Теперь, когда я задумался об этом, припоминаю, что прежде никогда не ездил с ними раньше часу или двух дня, хотя для меня самое лучшее время на мотоцикле -- рассвет и раннее утро. Городок чист, свеж и совсем не похож на тот, в котором мы сегодня проснулись. Некоторые уже вышли на улицы, открывают магазины и говорят "доброе утро", перебрасываются фразами и отмечают, как сегодня холодно. Два термометра на теневой стороне улицы показывают 42 и 46 градусов. Тот, что на солнце, показывает 65. Через несколько кварталов главная улица двумя утоптанными грунтовыми колеями съезжает в поле мимо сарая из гофрированного железа, полного сельхозтехники и ремонтного инструмента, и там, в поле, заканчивается. Человек, стоящий на поле, смотрит на меня с подозрением: что это я там делал, когда заглядывал в сарай? Я возвращаюсь по главной улице, нахожу зябкую скамейку, сажусь и начинаю разглядывать мотоцикл. Делать нечего. Правильно, было холодно, но не настолько же. Как вообще Джон с Сильвией собираются пережить зиму в Миннесоте? Какая-то вопиющая непоследовательность, слишком очевидная, чтобы на ней останавливаться. Если они не переносят физического дискомфорта и не переносят технологии, то у них остается очень мало почвы для компромиссов. Они одновременно зависят от технологии и проклинает ее. Я уверен, что они об этом знают, и это только усугубляет их нелюбовь ко всей ситуации в целом. Они не представляют собой логические тезис, а являются живым свидетельством того, что есть. Но вот три фермера въезжают в город, появляясь из-за угла в своем новеньком пикапе. Готов спорить, что у них -- все наоборот. Они будут хвастаться и этим своим грузовичком, и трактором, и новой стиральной машинкой, и у них найдутся инструменты, чтобы все это починить, если оно сломается, и они будут знать, как этими инструментами полъзоваться. Они ценят технологию. Но им она нужна меньше всего. Если вся технология прекратится -- завтра же!
– - эти люди будут знать, как выкарабкаться. Круто, но они выживут. И Джон, и Сильвия, и Крис, и я подохнем через неделю. Анафема технологии -- неблагодарность, вот что это такое. Хотя -- тупик. Если кто-то неблагодерен, и ему говоришь, что он неблагодарен, -- о'кей, ты его обозвал. Только ничего не решилось. Через полчаса термометр у дверей отеля показывает 53 градуса. Я нахожу остальных в пустом зале ресторана -- они чем-то обеспокоены. Хотя, если судить по выражениям на лицах, настроение у них -- отменное, и Джон оптимистически говорит: -- Я надену все, что у меня есть, и тогда будет полный порядок. Он выходит к мотоциклам, а когда возвращается, говорит: -- Конечно, мне очень не хочется все распаковывать, но и ездить, как в последний раз, я больше не хочу. Он сообщает, что в мужском туалете мороз, и, поскольку в ресторане больше никого нет, заходит у нас за спинами за стол, а я сижу, беседуя с Сильвией, и когда оборачиваюсь, там стоит Джон, в полный рост выряженный в пару бледно-голубого теплого белья. Он настолько глупо выглядит, что ухмыляется от уха до уха. Я секунду смотрю на его очки, оставшиеся на столе, потом говорю Сильвии: -- Знаешь, минуту назад мы тут сидели и трепались с Кларком Кентом(4) ... видишь, вот его очки... а теперь вдруг... Лоис, как ты думаешь -- ...? Джон взвывает: -- СУПНЫЙ МЭН! Он скользит по натертому полу, словно конькобежец, делает сальто и скользит обратно. Поднимает одну руку над головой и пригибается, будто готовясь рвануться в небо.
– - Я готов, я иду! Потом печально качает головой: -- Оох, как не хочется портить этот славный потолок, но мое рентген-зрение подсказывает, что кто-то попал в беду. Крис хихикает.
– Мы все попадем в беду, если ты что-нибудь не наденешь, -- говорит Сильвия. Джон смеется: -- Эксгибиционист, а? "Элленсдейлский разоблачитель!" Он немного прогуливается в таком виде, потом начинает натягивать на себя одежду со словами: -- О нет, о нет! Они этого не сделают. У Супного Мэна и полиции -взаимопонимание. Они знают, кто на стороне закона, порядка, справедливости, порядочности и честной игры для каждого. Когда мы снова выезжаем на шоссе, еще прохладно, но уже не так. Мы проезжаем несколько городков, и постепенно, почти неощутимо солнце разогревает нас, и чувства мои теплеют вместе с ним. Усталость выветривается полностью, ветер и солнце ощущаются во всей их прекрасной реальности. Вот оно, вот оно -- от простого повышения температуры и дорога, и зеленые степные фермы, и бьющий в лицо ветер соединяются в одно целое. И вскоре ничего больше уже не остается, кроме прекрасного тепла, ветра, скорости и солнца на пустынной дороге. Последний утренний озноб тает от теплого воздуха. Ветер, и снова солнце, и снова гладкая дорога. Так зелено это лето, и так свежо. В траве перед старой проволочной оградой -- белые и золотые маргаритки, за ними -- луг с несколькими коровами, а еще дальше, на расстоянии -- мягкий подъем с чем--то золотым наверху. Трудно сказать, что это. А знать и не нужно. Когда дорога слегка идет в гору, гул мотора тяжелеет. Мы поднимаемся на пологий перевал, видим, как перед нами снова разворачивается земля, дорога опускается, и гул снова стихает. Прерия. Спокойная и отстраненная. Позже, когда мы останавливаемся, у Сильвин в глазах от ветра стоят слезы; она вытягивает руки и говорит: -- Так прекрасно. Так пусто. Я показываю Крису, как надо расстилать куртку на земле и из запасной рубашки делать подушку. Ему совсем не хочется спать, но я все равно велю ему лечь: нужно отдохнуть. Я расстегиваю свою куртку, чтобы самому вобрать как можно больше тепла. Джон вытаскивает камеру. Немного погодя он говорит: -- На свете нет ничего тяжелее, чем фотографировать. Нужен объектив на триста шестьдесят градусов, что ли? Вот видишь что-то, потом смотришь в матовое стекло, а там какая-нибудь ерунда. Как только на что-нибудь надеваешь границу, оно исчезает.
– - Это то, чего не видишь в машине?
– - Однажды, когда мне было десять лет, мы вот так же остановились у дороги, и я израсходовал половину пленки. Просто снимал. А когда снимки вернулись из проявки, я плакал. На них ничего не оказалось.
– - А когда нам ехать?
– - спрашивает Крис.
– - Куда ты торопишься?
– - осаживаю его я.
– - Я просто хочу двигаться.
– - Впереди нет ничего лучше того, что у тебя перед носом. Он молчит, хмурится и опускает глаза: -- А мы вечером будем ставить палатку? Сазерленды оценивающе смотрят на меня.
– - Будем?
– - настаивает он.
– Посмотрим, -- отвечаю я.
– - Почему посмотрим?
– - Потому что сейчас я пока не знаю.
– - А почему ты сейчас пока не знаешь?
– - Ну, просто сейчас не знаю, почему я сейчас пока не знаю. Джон пожимает плечами: все в порядке. Я говорю: -- Это место -- не самое лучшее для лагеря. Здесь негде укрыться и нет воды. Но неожиданно добавляю: -- Хорошо, вечером разбиваем лагерь. Разговор об этом у нас уже был. Поэтому мы едем по пустой дороге. Я не хочу ни владеть этими прериями, ни фотографировать их, ни менять их, ни останавливаться -- даже двигаться дальше не хочу. Мы просто едем по пустой дороге.

5

Горизонтальность прерии пропадает, и земля начинает вздыматься крутыми волнами. Заборы встречаются все реже, а зелень бледнеет... Все признаки того, что мы приближаемся к Высоким Равнинам. Мы останавливаемся в Гааге заправиться и спрашиваем, можно ли как-нибудь переправиться через Миссури между Бисмарком и Мобриджем. Служитель не знает. Уже припекает, и Джон с Сильвией куда-то уходят снять теплое белье. У мотоцикла меняют масло и смазывают цепь. Крис наблюдает за тем, что я делаю с легким нетерпением. Нехороший признак.
– Глазам больно, -- говорит он.
– - От чего?
– - От ветра.
– - Поищем очки. Мы вместе заходим в магазин за кофе и булочками. Все здесь для нас -- новое, кроме нас самих, поэтому мы предпочитаем не болтать, а смотреть по сторонам и ловить обрывки разговоров людей, как нам кажется, давно знакомых друг с другом: они смотрят на нас, поскольку новенькие здесь -- мы. Потом в лавке чуть подальше я нахожу походный термометр и очки для Криса. Человек из скобяной лавки тоже не знает короткого пути через Миссури. Мы с Джоном изучаем карту. Я надеялся найти какую-нибудь неофициальную переправу -- паром, пешеходный мост или что-нибудь похожее на этом девяностомильном отрезке пути, но, по всей видимости, ничего там нет, поскольку на другой стороне добираться тоже особо не к чему. Одна индейская резервация. Мы решаем спуститься на юг к Мобриджу и переправиться там. Дорога на юг ужасна. Извилистая, узкая, бугристая бетонка с плохим встречным ветром; солнце в глаза и большие полуприцепы навстречу. Эти холмы, по которым лишь на санках удобно кататься, сначала прицепы под уклон разгоняют, потом замедляют на подъеме -- заранее не увидишь, сплошная нервотрепка, когда они внезапно выезжают навстречу. Первый напугал меня, поскольку я не был к нему готов. Теперь я взял себя в руки и готовлюсь ко встрече с ними заранее. Не опасно. Просто бьет ударной волной, жаркой и сухой. В Херрейде Джон исчезает выпить, а Сильвия, Крис и я находим в парке тень и пытаемся отдохнуть. Не отдыхается. Что-то изменилось, и я не совсем понимаю, что именно. Улицы этого городка широки, гораздо шире, чем нужно, а воздух бледен от пыли. Пустыри между домов заросли сорняками. Сараи из листового железа и водокачка -- такие же, как и раньше, только какие-то рассевшиеся. Всё запущеннее и механистичнее; расположено все как-то наобум. Постепенно я начинаю видеть, что произошло. Никому больше нет дела до того, чтобы сохранять это место в порядке. Земля больше не ценится. Это уже Запад. В Мобридже мы обедаем гамбургерами и пивом в "А-и-В", едем вниз по главной улице с плотным движением и внизу, у подножия холма видм ее -- Миссури. Странна вся эта движущаяся вода, ограниченная поросшими травой холмами, до которых вода вообще еле-еле доходит. Я оборачиваюсь и мельком смотрю на Криса, но ему, кажется, не особо интересно. Мы спускаемся по склону к берегу, металлически грохочем по мосту и вот уже видим реку сквозь ритмично мелькающие столбики ограждения; и вот мы уже на другом берегу. Мы долго, очень долго взбираемся по склону и попадаем уже в совсем иную местность. Все заборы теперь действительно пропали. Ни кустов, ни деревьев. Скаты холмов настолько огромны, что мотоцикл Джона впереди похож на муравья, ползущего по наклонным зеленым поверхностям. На вершинах холмов над головой выступают скалы, венчающие выходы пород. Все это как-то естественно ухожено. Если бы земли здесь бросили, вид у них был бы пожеванный и взъерошенный: бетонные обрубки старых фундаментов, обрывки крашеных листов железа и проволоки, сорняки, пролезающие всюду, дерн взрыли в попытках предпринять что-нибудь крохотное. Здесь ничего этого нет. Не прибрано -- просто не изгажено с самого начала. Так и должно было быть всегда. Резервация. По другую сторону тех скал нет дружелюбного механика, и я спрашиваю себя, готовы ли мы к этому. Если сейчас что-то произойдет, у нас уже будут настоящие неприятности. Рукой я проверяю температуру двигателя. Он успокаивающе прохладен. Включаю сцепление и даю ему секунду катиться по инерции, чтобы послушать, как он работает вхолостую. Какой-то смешной звук, и я повторяю все заново. Требуется некоторое время, чтобы вычислить, что дело тут вовсе не в двигателе. Это эхо от утеса, оно раздается после того, как дроссельный клапан закрыт. Смешно. Я проделываю финт два или три раза. Крис спрашивает, что случилось, и я даю ему послушать эхо. Никаких комментариев от него не поступает. Звук у нашей старой машины -- как у кошелька с мелочью. Словно внутри сдача звякает. Звук ужасный, но это просто клапаны так лязгают. Нормально. Как только привыкнешь и научишься ожидать его, начнешь автоматически слышать отклонения. Если их не слышно, значит, хорошо. Я как-то пытался заинтересовать Джона этим звуком, но все бестолку. Он слышал только шум, видел только машину и меня с грязными инструментами в руках -- больше ничего. Не вышло. Он ни самом деле не видит, что происходит, и ему неинтересно в этом ковыряться. Ему не так интересно знать, что вещи означают, как то, чем они являются. Достаточно важно, что он все видит именно так. Мне понадобилось много времени, чтобы понять эту разницу, и для Шатокуа важно, что я эту разницу объяснил. Меня так ошарашил его отказ даже думать о любом механическом предмете, что я все пытался подобрать ключи к его отношению ко всему окружающему, но не знал, где начать. Я собирался подождать, пока что-нибудь не случится с его машиной, и я не помогу ему починить ее -- и вот так втяну его во все это, но сам попал впросак, поскольку не понимал разницы в том, как он на все смотрит. Его рулевые рукоятки начали соскальзывать. Не очень сильно, сказал он, а только когда на них налегаешь. Я предупредил, чтобы он не вздумал гайки затягивать разводным ключом: нарушится хромовое покрытие и пойдут маленькие ржавые пятнышки. Он согласился взять мои метрические патроны с закрытой головкой. Когда он привез мотоцикл, я достал свои ключи, но заметил, что никаким подкручиванием гаек ничего не исправить, поскольку концы хомутиков накрепко защемлены.
– - Тебе надо расклинить их шайбой, -- сказал я.
– - Что такое шайба?
– - Это тонкая плоская полоска металла. Тебе нужно просто надеть ее за рукоятку под хомутик, чтобы можно было опять затянуть туже. Такие шайбы используются, чтобы регулировать всякие машины.
– - А-а, -- сказал он. Заинтересовался: -- Хорошо. Где их купить?
– - У меня прямо здесь есть немного, -- торжествующе сказал я, протягивая ему банку из-под пива. Он сначала не понял. Потом переспросил: -- Что -- банка?
– - Конечно, -- ответил я.
– - Лучший в мире склад шайб. Сам я думал, что это довольно умно. Сэкономить ему путешествие за шайбами Бог знает куда. Сэкономить ему время. Сэкономить ему деньги. Но, к моему удивлению, он вообще не увидел в этом ничего умного. Немного погодя начал отлынивать, как-то отмазываться, и не успел я понять, как на самом деле он к этой затее относится, он решил не чинить никаких рукояток вообще. Насколько я знаю, те рукоятки до сих пор болтаются. И сейчас я понимаю, что в тот день оскорбил его до глубины души. У меня хватило дерзости предложить ему отремонтировать его новый БМВ за восемнадцать сотен долларов, гордость полувекового германского совершенства, куском старой банки из-под пива! Асh, du lieber!(5) С тех пор у нас с ним было очень мало разговоров об уходе за мотоциклом. Совсем не было, если точнее. Чуть только начнешь прессовать по этому поводу, как неожиданно злишься, сам не зная, почему. В порядке объяснения должен сказать, что алюминий, из которого делаются пивные банки, мягок и липуч для металла, и тем совершенен в употреблении. Он не окисляется при влажной погоде -- точнее, на его поверхности всегда есть тонкий слой окисла, предотвращающий дальнейшее окисление. Тоже неплохо. Другими словами, любой настоящий немецкий механик с полувековым стажем совершенствования в механическом деле за плечами заключил бы, что частное решение данной технической проблемы -- совершенно. Некоторое время я думал, что следовало бы потихоньку отойти к верстаку, вырезать из пивной банки шайбу, стереть краску, а потом вернуться и сказать, что нам несказанно повезло: у меня осталась последняя шайба, специально импортированная из Германии. Это бы все и решило. Особая шайба из личного запаса барона Альфреда Круппа, который вынужден был пойти на большие жертвы и продать ее. Тогда бы Джон точно умом тронулся. Эта фантазия о "личной шайбе Круппа" некоторое время утешала меня как компенсация за неудачу, но потом сносилась, и я понял, что фантазия просто была мстительной. На ее месте выросло то старое ощущение, о котором я уже говорил: как будто сюда вовлечено нечто большее, нежели проступает на поверхности. За такими несообразностями следишь довольно долго, и они иногда перерастают в ошеломляющие откровения. С моей стороны выглядело так: есть нечто немножко больше того, чем хочется заниматься бездумно, а я вместо этого по своему обыкновению стал извлекать причины и следствия, пытаясь увидеть, что именно тут намешано, и что заводит в тупик наших с Джоном различий во взглядах на эту шайбу. В механической работе такое возникает постоянно. Подвешенное состояние. Просто сидишь, таращишься и думаешь, наобум ищешь новую информацию, уходишь и возвращаешься, а через некоторое время появляются ранее не видимые факторы. Вначале в смутной форме, затем приобретая все более четкие очертания, возникло такое объяснение: я видел эту шайбу как-то интеллектуально, рациональио, церебрально -- в расчет брались только научные свойства металла. Джон же видел ее непосредственно, интуитивно, оттягиваясь. Я подходил к ней с точки зрения формы, лежащей в ее основе. Он подходил с точки зрения непосредственного внешнего вида. Я видел, что шайба означала. Он -- чем она являлась. Вот как я пришел к пониманию этой разницы. А когда видишь, чем шайба является, то это в данном случае угнетает. Кому нравится думать, что прекрасную, высокоточную машину чинят каким-то мусором? Кажется, я забыл упомянуть, что Джон -- музыкант, барабанщик; он играет с группами по всему городу и довольно неплохо зарабатывает. Мне кажется, он обо всем думает так же, как об игре на ударных, -- то есть, что не думает вообще. Просто делает. Просто есть с этим. Он отреагировал на починку мотоцикла пивной банкой так же, как отреагировал бы, если бы кто-то запаздывал во время его игры. У него внутри просто бухнуло и все -- он не хотел больше иметь с этим никаких дел. Поначалу различие это казалось довольно незначительным, но оно росло... и росло... и росло... пока я не начал понимать, почему проглядел его. Кое-что пролетает мимо потому, что эти вещи -- такие крохотные, что их просто не замечаешь. Однако, чего-то не видишь из-за того, что оно огромное. Мы оба смотрели на одно и то же, видели одно и то же, говорили об одном и том же, думали об одном и том же, но только он смотрел, видел, говорил и думал в абсолютно другом измерении. Ему в действительности есть дело до технологии. Просто в своем другом измерении он полностью терпит крах и получает от нее отпор. Она не хочет под него подстраиваться. Он же пытается ее подстроить под себя безо всякого предварительного рационального обдумывания и только и делает, что латает ее, и после стольких заплат сдается и налагает какое-то защитное проклятие на все связанное с гайками и болтами. Он не хочет или не может поверить, что в этом мире есть нечто, по чему не надо оттягиваться. Вот измерение, в котором он существует. Оттяжное измерение. Я ужасно квадратный, когда говорю все время про эти механические дела. Все они -- просто части, отношения, анализы, синтезы, вычисления разных вещей, и всех их, на самом деле, здесь нет. Они где-то в другом месте, и только думают, что они здесь, на самом же деле -- за миллионы миль отсюда. Вот что это все означает. Джон находится посреди этой разницы измерений, которая лежала в основе большинства перемен в культуре шестидесятых и, думаю, -- до сих пор влияет на процесс переформирования всего нашего национального взгляда на вещи. Ее результатом стал "конфликт поколений", из нее выросли названия "бит" и "хип". Теперь уже очевидно, что это измерение -- не бзик, который исчезнет на следующий год или через пару лет. Оно останется надолго, потому что это серьезный и важный способ смотреть на вещи, который только выглядит несовместимым с разумом, порядком и ответственностью; в действительности это не так. Вот мы и докопались до самых корней. Ноги у меня так онемели, что болят. Я поочередно вытягиваю их и ворочаю ступнями вправо-влево как можно дальше -- для разминки. Помогает, но устают другие мышцы, держащие ноги на весу. У нас тут -- конфликт видений реальности. Мир, каким видишь его прямо здесь, прямо сейчас, и является реальностью, независимо от того, чем его могут назвать ученые. Так его видит Джон. Но тот мир, каким его сделали научные открытия, -- тоже реальность, независимо от того, каким он может быть на вид; и людям в измерении Джона приходится больше чем просто игнорировать его, если они хотят сохранить свое видение реальности. Джон поймет это, когда сгорят его иголки. Вот почему, на самом деле, он так расстроился, когда не смог завести мотоцикл. То оказалось вторжением в его реальность. Просто во всем его оттяжном мировосприятии пробило дыру, а у него не хватило смелости принять это, поскольку под угрозой оказался весь его стиль жизни. В каком-то смысле -- тот же самый гнев, что иногда возникает у людей науки по отношению к абстрактному искусству. Или, по крайней мере, раньше возникал. Оно тоже не соответствовало их стилю жизни. На самом же деле, есть две реальности: одна -непосредственной художественной видимости, а другая -- лежащего в основе научного объяснения; они не совпадают, не подходят друг к другу и в действительности не имеют практически ничего общего одна с другой. Вот так ситуация. Можно сказать, у нас тут небольшая проблемка.

На отрезке длинной заброшенной дороги мы видим одинокую бакалейную лавку. Внутри, в подсобке находим какие-то ящики, устраиваемся на них посидеть и пьем баночное пиво. Усталость и боль в спине начинают сказываться. Я подталкиваю ящик к столбу и прислоняюсь. По выражению лица Криса я вижу, что ему становится погано. Позади -- долгий и трудный день. Еще в Миннесоте я сказал Сильвии, что можно ожидать спада в настроении на второй или третий день -- и вот пожалуйста. Миннесота... когда это было? Женщина, в стельку пьяная, покупает пиво какому-то мужику, который остался в машине на улице. Она никак не может выбрать марку, и жена хозяина начинает злиться. Тетка еще размышляет, но видит нас, машет рукой и спрашивает, не наши ли мотоциклы. Мы киваем, она хочет покататься. Я устраняюсь и предоставляю заниматься этим Джону. Он учтиво отнекивается, но она все лезет и лезет, предлагая за прогулку доллар. Я отпускаю по этому поводу какие-то шуточки, но все не смешно, поэтому депрессия усугубляется. Мы выходим, и снова -- бурые холмы и жара. В Леммон мы приезжаем уже совершенно без сил. В баре слышим, что южнее есть место, где можно разбить лагерь. Джон хочет поставить палатки в парке посреди города; это заявление звучит странно и очень злит Криса. Сейчас я так устал, что не могу даже вспомнить, когда в последний раз со мной было что-то подобное. Другие -- тоже. Но мы тащимся через универсам, собираем какую-то бакалею -- что приходит в голову -- и с некоторыми осложнениями укладываем все на мотоциклы. Солнце уже так низко, что нам не хватает света. Через час уже стемнеет. Мы, кажется, никак не можем сдвинуться с места. Не могу понять, мы просто сачкуем, или как?
– - Давай, Крис, поехали, -- говорю я.
– - Не ори на меня. Я готов. Мы выезжаем из Леммона по грунтовке и, изможденные, едем, наверное, целую вечность, хотя долго быть не может: солнце -- по-прежнему над горизонтом. Лагерь пуст. Хорошо. Но осталось меньше получаса дневного света, а сил никаких больше нет. Теперь -- самое трудное. Я пытаюсь распаковаться как можно быстрее, но от усталости так одурел, что бросаю все прямо возле дороги, не замечая, насколько паршиво это место. Потом вижу, что здесь слишком ветрено. Это ветер Высоких Равнин. Здесь -- полупустыня, все выжжено и сухо, если не считать озерка, больше похожего на пруд, под нами. Ветер дует от самого горизонта через озеро и бьет по нам резкими порывами. Уже прохладно. Ярдах в двадцати от дороги -какие-то чахлые сосенки, и я прошу Криса перенести все туда. Он не слушается. Бредет куда-то к пруду. Я переношу вещи сам. Между ходками я вижу, что Сильвия очень старательно устраивает нам кухню, хотя устала так же, как и я. Солнце заходит. Джон собрал валежник, но бревна такие большие, а ветер -- такой порывистый, что развести костер трудно. Надо порубить на щепки. Я возвращаюсь к сосенкам и в сумерках роюсь в вещах, пытаясь найти мачете, но уже так темно, что ни черта не видно. Нужен фонарик. Ищу теперь его, но в темноте и его кошки съели. Я возвращаюсь, завожу мотоцикл и еду обратно, чтобы найти фонарик при свете фары. Методично перерываю все вещи в его поисках. Проходит достаточно времени прежде, чем я соображаю, что мне фонарик вовсе не нужен, мне нужен мачете, который давно лежит у меня под носом. Пока я ходил за мачете, Джон развел огонь. Я раскалываю несколько больших бревен все равно. Появляется Крис. Фонарик -- у него!
– - Когда мы будем есть?
– - хнычет он.
– - Как только, так сразу, -- отвечаю я.
– - Оставь фонарик здесь. Он опять исчезает, прихватывая фонарик с собой. Ветер задувает пламя -- оно не достает до жарящихся стейков. Из больших камней, валяющихся у дороги, мы пытаемся соорудить защитную стенку, но слишком темно. Подводим оба мотоцикла и освещаем стройку перекрестным светом фар. Странное освещение. Ветер поднимает из костра пепел, который внезапно вспыхивает белым в лучах, а потом исчезает вовсе. БАХ! У нас за спинами раздается громкий взрыв. Потом слышу, как хихикает Крис. Сильвия расстроена.
– - Я нашел хлопушки, -- говорит Крис. Я успеваю сдержаться и говорю ему: -- Пора есть.
– - Мне нужны спички, -- отвечает он.
– - Сядь и поешь.
– - Сначала дай мне спички.
– - Сядь и поешь. Он садится, и я пытаюсь разрезать стейк своим армейским столовым ножом, но мясо слишком жсткое, и я взамен достаю охотничий. На меня падает свет фары, поэтому когда я кладу нож на место, он попадает в тень, и я не вижу, куда положил его. Крис говорит, что свой он разрезать тоже не может, и я передаю ему нож. Наклонившись за ним, он вываливает вс из своей тарелки на брезент. Никто не произносит ни слова. Я не сержусь на то, что он все опрокинул, я сержусь, что весь остаток поездки брезент будет в жирных пятнах.
– - Еще есть?
– - спрашивает он.
– - Ешь это, -отвечаю я.
– - Это же брезент, а не земля.
– - Все равно грязь, -- говорит он.
– - Значит, больше ничего нет. Бьет волна депрессии. Я хочу пойти и просто лечь спать. Но он сердится, и я жду, когда подкатит одна из его маленьких сцен. Она не замедляет начаться.
– - Это невкусно, -- говорит он.
– - Да, Крис, жестко.
– Я ничего не хочу. Мне вообще этот лагерь не нравится.
– - Это же была твоя мысль, -- напоминает ему Сильвия.
– - Ты же хотел разбивать лагерь. Лучше б она этого не говорила, но откуда ж ей знать? Заглатываешь его приманку, а он подбрасывает еще одну, потом еще и еще, пока, наконец, его не стукнешь, а это -- то, чего ему, на самом деле, хочется.
– - Мне наплевать, -- говорит он.
– Не смей так говорить, -- отвечает она.
– - Буду. Близится взрыв. Сильвия и Джон смотрят на меня, но я сижу с каменным лицом. Мне очень жаль, что все идет именно так, но сейчас я не смогу ничего сделать. Любые споры только усугубят это дело.
– - Я не хочу есть, -- говорит Крис. Никто не отвечает.
– - У меня болит живот, -- говорит он. Взрыва не будет: Крис поворачивается и уходит в темноту. Мы заканчиваем ужинать. Я помогаю Сильвии вымыть посуду, а потом мы немного сидим вокруг костра. Фары выключаем, чтобы сэкономить аккумуляторы -и из-за того, что их свет уродлив сам по себе. Ветер подутих, и костер слабо освещает все вокруг. Через некоторое время глаза привыкают. Еда и злость несколько сняли усталость. Крис не возвращается.
– - Ты думаешь, это он просто наказывает?
– - спрашивает Сильвия.
– - Да, -- отвечаю я, -- хотя звучит как-то не так. Немного подумав, добавляю: -- Это термин из детской психологии, а такой контекст мне не нравится. Давай лучше просто скажем, что он -законченный негодяй. Джон посмеивается.
– - Все равно, -- говорю я, -- хороший был ужин. Вы уж меня за него извините.
– - Да все в порядке, -- отвечает Джон.
– - Только жалко, что он ничего не поест.
– - Ему хуже не станет.
– - Ты не боишься, что он заблудится?
– - Нет, он тогда начнет орать. Теперь, когда он ушел, и нам нечего делать, я начинаю проникаться пространством вокруг нас. Нигде ни звука. Одинокая прерия. Сильвия говорит: -- Как ты думаешь, у него на самом деле болит живот?
– - Да, -- как-то догматично отвечаю я. Мне жаль, что эта тема продолжается, но они заслуживают лучшего объяснения, чем то, которое я им предложил. Вероятно, чувствуют, что за этим прячется больше, чем они услышали.
– - Я уверен, что болит, -- наконец, произношу я.
– - Его уже раз десять проверяли. Однажды было так плохо, мы думали, что аппендицит... Помню, мы были в отпуске на севере. Я только закончил составлять техническое предложение на пятимиллионный контракт -- оно едва меня не прикончило. Это совсем другой мир. Ни времени, ни терпения -- и шесть сотен страниц информации, которые надо выжать из себя за неделю. Я уже был почти готов убить трех совершенно разных людей, -- и вот мы подумали, что лучше на некоторое время податься в леса. Я уже не помню, где именно мы тогда были. Голова кругом шла от технических данных, а Крис просто криком кричал. Мы не могли до него дотронуться, пока я, наконец, не понял, что надо быстро его хватать и везти в больницу; где она находилась, я никогда не вспомню, но там у него ничего не нашли.
– - Ничего?
– - Ничего. Но потом так опять повторялось.
– - И врачи так ничего и не определили?
– - спрашивает Сильвия.
– - Этой весной они поставили диагноз -- начинающиеся симптомы душевной болезни.
– - Что?
– - переспрашивает Джон. Слишком темно: не видно ни Сильвии, ни Джона, ни очертаний холмов. Я хочу услышать хоть что-нибудь вдали, но ничего не слышу. Я не знаю, что им ответить, поэтому не говорю ничего. Если вглядеться, можно различить звезды над головой, но из-за костра перед нами разглядеть их трудно. Ночь вокруг -темная и густая. Моя сигарета дотлела до самых пальцев, и я гашу ее.
– - Я не знала, -- произносит голос Сильвии. Все следы злости растаяли.
– - Мы думали: почему ты взял с собой его, а не жену. Хорошо, что сказал. Джон подталкивает неогоревшие концы дров в костер. Сильвия спрашивает: -- Как ты думаешь, из-за чего это? Джон резко выдыхает, словно бы одергивая ее, но я отвечаю: -- Не знаю. Причины и следствия, наверное, не применимы. Причины и следствия -результат мысли. Мне же кажется, что душевная болезнь наступает до мысли. Для них это не имеет смысла, я уверен. Для меня смысла тоже не очень-то много, а я слишком устал, чтобы обдумывать это, и я бросаю мысль, не договорив.
– - А что думают психиатры?
– - спрашивает Джон.
– - Ничего. Я это прекратил.
– Прекратил?
– - Да.
– - Так лучше?
– - Не знаю. Я не могу назвать разумной причины, почему это было бы не хорошо. Просто у меня самого -- ментальное затмение. Я об этом думаю -- обо всех "за", планирую визиты и даже ищу номер телефона, -- а потом наступает затмение, будто дверь захлопнули.
– - Здесь что-то не так.
– - Вот-вот, все так считают. Мне кажется, я не смогу держаться вечно.
– - Но почему?
– - спрашивает Сильвия.
– - Не знаю я, почему... просто... Не знаю... Они не родные... Удивительное слово, думаю я про себя. Раньше я его никогда не употреблял. Не родня... Звучит как-то по-крестьянски... Но крестьяне -- не такие, как они... Добрые(6)... У них не может быть к нему никакой настоящей доброты -- они не родня ему... Вот какое чувство, точно, да. Старое слово -- такое древнее, что почти ушло на дно. Как все переменилось в веках! Теперь любой может быть "добрым". И предполагается, что каждый так и поступает. Вот только тогда, давно, в "доброте" ты уже рождался -- и не мог без нее жить. А теперь это отчасти всего лишь прикид -- как учителя в первый день учебного года. Но что действительно знают о доброте те, кто не родня? Мысли возвращаются вновь и вновь... mein Kind -- дитя моё. Вот оно -- на другом языке. Mеin Кinder... "Wer reitet so spt durch Nacht und Wind? Es ist der Vater mit seinem Kind."(7) От этого -- странное чувство.
– - О чем ты думаешь?
– - спрашивает Сильвия.
– - Об одном старом стихотворении. Гте. Ему уже лет двести, наверное. Мне его как-то давно пришлось выучить. Не знаю, чего ради я его сейчас вспомнил, если не считать... Странное чувство возвращается.
– - О чем оно?
– - спрашивает Сильвия. Я пытаюсь припомнить: -- Человек едет в бурю по берегу. Это отец; с ним -- его сын, которого он крепко прижимает к себе. Он спрашивает сына, почему тот так побледнел, а сын отвечает: "Папа, разве ты не видишь призрака?" Отец пытается успокоить мальчика: мол, это всего лишь туман над водой, да шелест листьев на ветру, но сын продолжает повторять, что это призрак, и отец скачет сквозь ночь все быстрее и быстрее.
– - А чем заканчивается?
– - Плохо... ребенок умирает. Призрак победил. Ветер раздувает угли в костре, и я вижу, что Сильвия потрясенно смотрит на меня.
– - Но то -другая страна и другое время, -- говорю я.
– - Здесь же в конце -- только жизнь, и призраки не имеют значения. Я в это верю. В это все я тоже верю, -продолжаю я, глядя в темную прерию, -- хотя пока не уверен, что все это значит... Я в последнее время почти ни в чем не уверен. Может, поэтому так много болтаю. Угли медленно умирают. Мы курим по последней сигарете. Крис -где-то в темноте, но я не собираюсь бегать за ним по кустам. Джон старательно молчит, и Сильвия молчит, и внезапно мы все -- порознь, одиноки в своих личных вселенных, и никакой связи между нами нет. Мы заливаем огонь и возвращаемся к спальным мешкам среди сосен. Я обнаруживаю, что наше единственное крохотное убежище в соснах, куда я положил спальники, -- еще и приют от ветра для миллионов комаров, живущих на пруду. Репеллент не останавливает их вообще. Забираюсь поглубже в мешок и оставляю только дырочку, чтобы дышать. Я уже почти сплю, когда, наконец, появляется Крис.
– - Там большая куча песка, -говорит он, хрустя иголками под ногами.
– - Да, -- отвечаю я.
– - Ложись спать.
– - Ты должен ее посмотреть. Завтра сходишь и посмотришь, ладно?
– - У нас не будет времени.
– - А утром мне можно там поиграть?
– - Да. Он никак не может раздеться и залезть в спальник. Наконец, шорохи прекращаются. Затем он начинает ворочаться. Потом все затихает, и он начинает ворочаться опять. Зовет меня: -- Пап?
– - Что?
– - Как было, когда ты был маленьким?
– - Да спи же, Крис!
– - Тому, что я в силах выслушать, есть предел. Чуть позже слышу резкое хлюпанье: он плачет, и я не сплю, хоть и вымотан до предела. Несколько слов утешили бы его. Он старался быть дружелюбным. Но слова почему-то не приходят. Слова утешения больше подходят для незнакомых людей, для больниц -- не для родни. Маленькие эмоциональные пластыри, вроде этого, -- не для него, не они нужны... Я не знаю, что ему нужно. Из-за сосен медленно поднимается полная луна, и по ее медленной, терпеливой дуге через все небо я за часом час отмеряю свой полусон. Слишком устал. И луна, и странные сны, и комариный зуд, и разрозненные фрагменты воспоминаний беспорядочно мешаются в нереальном утраченном пейзаже, где сияет луна и в то же время лежит туман, и я скачу на лошади, а Крис со мной, и лошадь перескакивает через ручей, бегущий где-то по песку к океану. А потом все ломается... И возникает вновь. И в тумане появляется подобие фигуры. Она исчезает, если я смотрю прямо на нее, но потом я ее снова вижу -- краем глаза. Я хочу что-то сказать, позвать ее, узнать ее; но останавливаюсь, зная, что признать ее хоть жестом -- значит, придать ей реальность, которой у нее быть не должно. Но фигуру эту я узна, хоть и не позволяю себе. Это Федр. Злой дух. Безумно. Из мира без жизни и без смерти. Фигура тает, и я еле сдерживаю поднимающуюся панику... крепко... не спеша... пусть просто утонет... ни веря в это, ни не веря... но волосы медленно шевелятся у меня на затылке... он зовет Криса, что ли?.. Да?..

6

На моих часах девять. И спать уже слишком жарко. Снаружи солнце уже высоко. Воздух вокруг чист и сух. Я поднимаюсь с помятым лицом и ломотой во всем теле от лежания на земле. Во рту пересохло, губы потрескались, а руки все в комариных укусах. Болит какой-то вчерашний солнечный ожог. За соснами -выжженная трава, глыбы земли и песок; вс такое яркое, что трудно смотреть. От жары, тишины, голых холмов и пустого неба возникает чувство огромного, насыщенного пространства. Ни капли влаги в небе. Сегодня будет палево. Я выхожу из сосен на участок голого песка среди кое-какой растительности и долго смотрю, размышляю...

Я решил, что с сегодняшнего Шатокуа начнется исследование мира Федра. Намерение было таково: сначала сформулировать еше раз некоторые его идеи относительно технологии и человеческих ценностей, и при этом не соотносить их с ним лично, -- но схема мышления и воспоминания, пришедшие вчера ночью, подсказали, что это не метод. Выпускать сейчас из виду его лично означало бы бежать от того, от чего бежать не следует. То, что Крисс рассказал вчера о бабушке своего индейского друга, в первом утреннем свете вернулось ко мне, кое-что прояснив. Она сказала, что привидения появляются, когда кого-нибудь правильно не похоронили. Так и есть. Его так правильно и не похороиили -- в этом-то как раз и источник всего беспокойства. Немного погодя я оборачиваюсь и вижу, как Джон непонимающе глядит на меня. Он еще не вполне проснулся и теперь бродит кругами, чтобы очухаться. Сильвия вскоре тоже поднимается; ее левый глаз полностью заплыл. Я спрашиваю, что случилось. Она говорит, что комар укусил. Я начинаю собирать вещи и привязывать их на мотоцикл. Джон делает то же самое. Когда все упаковано, мы разводим костер, а Сильвия разворачивает бекон, яйца и хлеб на завтрак. Еда готова, и я иду будить Криса. Он не хочет вставать. Я бужу его еще раз. Он отказывается. Я хватаю дно спальника, мощно дергаю его, как скатерть со стола, и Крис вываливается, хлопая глазами, прямо на сосновые иголки. Некоторое время он соображает, что произошло, а я пока сворачивают спальник. Он приходит завтракать с оскорбленным видом, откусывает один раз, говорит, что не голоден, и что у него болит живот. Я показываю на озеро внизу, такое странное посреди полупустыни, но он не проявляет никакого интереса. Только твердит про свой живот. Я пропускаю его жалобы мимо ушей, Джон и Сильвия тоже не обращают внимания. Я рад, что они теперь знают про Криса. Иначе возникли бы трения. Мы молча доедаем, и я странно умиротворен. Может быть, оттого, что решил, что делать с Федром. Но, возможно, еще и потому, что мы -- футах в ста над озером и смотрим поверх него в какие-то западные просторы. Голые холмы, нигде ни души, ни звука; а в таких местах что-то как-то поднимает дух и заставляет думать, что вс, наверное, образуется. Загружая остаток вещей на багажную раму, я с удивлением замечаю, что задняя шина сношена до основания. Должно быть, сказалось вс вместе: скорость, большая нагрузка, вчерашняя жара на дороге. Цепь тоже провисает, я достаю инструменты отрегулировать ее и не могу сдержать стона.
– - Что случилось?
– - спрашивает Джон.
– - В регуляторе цепи резьбу сорвало. Я вытаскивают регулирующий винт и осматриваю нарезку: -- Сам виноват -- сорвал, когда как-то пытался подтянуть, не ослабив осевой гайки. А болт еще хороший.
– - Я показываю ему.
– - Похоже, это внутренняя резьба в раме сорвана. Джон долго глядит на колесо: -- Думаешь, доберешься до города?
– - А? Да, конечно. Оно может работать целую вечность. Просто цепь подтягивать трудно будет. Он внимательное наблюдает за тем, как я выбираю гайку задней оси до тех пор, пока она едва держится, слегка подстукиваю ее молотком в сторону, пока не исчезает провис цепи, затягиваю гайку изо всех сил, чтобы ось потом не соскользнула вперед, и ставлю шплинт на место. В отличие от осевых гаек автомобиля, эту можно затягивать плотно.
– Откуда ты знаешь, как вс это делать?
– - спрашивает он.
– - Это можно просто вычислить.
– - Я бы не знал, с чего начать. Я думаю про себя: да-а, проблема так проблема -- где начать? Чтобы доехать до Джона, надо сдавать все дальше и дальше назад, и чем дальше назад сдаешь, тем яснее видишь, что остается еще больше -- пока то, что сначала казалось небольшой проблемой понимания, не оборачивается огромным философским исследованием. А посему, как я думаю, и существует Шатокуа. Я пакую инструменты, закрываю боковую крышку и думаю: хотя он стоит того -- чтобы пытаться до него доехать. Воздух на дороге сушит испарину от этих цепных дел, и я некоторое время чувствую себя хорошо. Хотя когда пот высыхает, становится жарко. Уже под восемьдесят, должно быть. На этой дороге нет движения, и мы едем очень неплохо. Хорошо в такой день путешествовать.

Теперь я хочу начать обещанное с того, что существовал некто (его здесь больше нет), которому было что сказать, и который сказал это, но ему никто не поверил, или его никто по-настоящему не понял. Его забыли. По причинам, которые станут понятными позже, я бы предпочел, чтобы о нем и не вспоминали, но другого выбора нет -- только вновь открыть его дело. Я не знаю его истории полностью. И никто никогда не будет знать, кроме самого Федра, а он говорить больше не может. Но из его записей, из того, что говорили другие, и из фрагментов моих собственных воспоминаний должно сложиться вместе какое-то подобие того, о чем он говорил. Поскольку основные идеи, взятые для этого Шатокуа, были заимствованы у него, то большого отклонения, на самом деле, не произойдет -- будет только увеличение, от которого Шатокуа станет понятнее, чем если бы я его представил в чисто абстрактном виде. Цель этого увеличения -- не агитировать в его пользу и уж конечно не превозносить его. Цель -похоронить его. Навсегда. Когда мы ехали в Миннесоте по болотам, я упоминал о "формах" технологии, о "силе смерти", от которой, кажется, бегут Сазерленды. Теперь я хочу двинуться в направлении, противоположном Сазерлендам, навстречу этой силе -- и в самое ее ядро. Сделав это, мы вступим в мир Федра, единственный мир, ведомый ему, мир, в котором все понимание заключено в понятия лежащей в основе всего формы. Мир формы, лежащей в основе, -необычный предмет для обсуждения, поскольку сам по себе, в сущности, -- способ обсуждения. Вещи описываешь в понятиях их непосредственного внешнего вида или же в понятиях лежащей в их основе формы; когда же пытаешься описывать сами эти способы описания, то втягиваешься в то, что можно назвать проблемой платформы. У тебя нет платформы, с которой можно их описывать, -- кроме самих этих способов. До сих пор я описывал его мир лежащей в основе формы -- или, по крайней мере, один из аспектов его, называемый технологией, -- лишь с внешней точки зрения. Теперь, я думаю, правильнее будет говорить об этом мире с его собственной точки зрения. Я хочу говорить о форме, лежащей в основе мира самой лежащей в основе формы. Чтобы это сделать, для начала необходима дихотомия, но прежде, чем я смогу честно ею пользоваться, необходимо сдать назад и сказать, чем она является и что означает, а это, само по себе, -- уже долгая история. Часть проблемы сдавания назад. Прямо сейчас же я просто хочу воспользоваться этой дихотомией, а объяснять ее буду потом. Я хочу разделить человеческое понимание на два вида -- на классическое и романтическое. В понятиях истины в последней инстанции такая дихотомия мало что означает, но она вполне законна, когда действуют в рамках классического способа, используемого для открытия или создания мира лежащей в основе формы. Понятия классический и романтический в том смысле, в каком их употреблял Федр, означают следующее: Классическое понимание видит мир, в первую очередь, как саму форму, лежащую в основе. Романтическое видит его, в первую очередь, в понятиях его непосредственной видимости. Если бы пришлось показывать машину, механический чертеж или электронную схему романтику, то, вероятнее всего, он не увидел бы в них ничего особо интересного. Это его к себе не притягивает, поскольку та реальность, которую он видит, -- поверхность. Скучные сложные списки названий, линии и цифирь. Ничего интересного. Но если бы пришлось показывать тот же самый чертеж или схему, или давать то же самое описание классическому человеку, он бы мог взглянуть на него и проникнуться его очарованием, поскольку видит в тех линиях, формах и символах потрясающее богатство лежащей в основе формы. Романтический способ, в первую голову, ориентирован на вдохновение, воображение, созидание, интуицию. В большей степени доминируют чувства, а не факты. Когда "Искусство" противопоставляется "Науке", оно зачастую романтично. Романтический способ не подчиняется разуму или законам в своем развитии. Он подчиняется чувству, интуиции и эстетическому сознанию. В культурах Северной Европы романтический способ обычно ассоциируется с женским началом, но такая ассоциация, конечно же, не является необходимой. Классический способ, напротив, управляется разумом и законами, -- которые сами по себе являются формами, лежащими в основе мысли и поведения. В европейских культурах это, в первую очередь, мужской способ, и сферы науки, юриспруденции и медицины, как правило, непривлекательны для женщин именно по этой причине. Хотя езда на мотоцикле романтична, уход за мотоциклом -- чисто классичен. Грязь, смазка, требуемое владение основной формой -- все это сообщает ему столь отрицательное романтическое влечение, что женщины никогда и близко к нему не подходят. Хотя в классическом способе понимания часто можно найти поверхностное безобразие, оно внутренне не присуще ему. Существует и классическая эстетика, которую романтики зачастую пропускают мимо из-за ее тонкости. Классический стиль прямолинеен, неприкрашен, неэмоционален, экономичен и обладает тщательно выверенными пропорциями. Цель его -- не вдохновлять эмоционально, а из хаоса извлекать порядок и неизвестное делать известным. Этот стиль -- отнюдь не эстетически свободный и естественный стиль. Он эстетически сдержан. Все находится под контролем. Его ценность измеряется умением, с каким этот контроль поддерживается. Романтику этот классический способ часто кажется скучным, неуклюжим и безобразным -- как и само техническое обслуживание. Все определяется кусками, частями, компонентами и пропорциями. Ничего не вычисляется, пока не будет десять раз пропущено через компьютер. Все надо измерять и доказырать. Подавляет. Тяжко. Бесконечно серо. Сила смерти. Тем не менее, из классического способа восприятия романтик тоже кое-как выглядит. Он фриволен, иррационален, рассеян, ненадежен, прежде всего заинтересован в поисках удовольствий. Мелок. Нет сути. Зачастую -- паразит, неспособный или не желающий нести свой собственный груз. Настоящий тормоз общества. Что -знакомые боевые позиции? Тут-то и зарыт источник смуты. Люди склонны думать и чувствовать только в одном режиме, а посему склонны неверно понимать и недооценивать сущность противоположного способа. Никто ведь не желает отказываться от той истины, которую видит, и, насколько я знаю, никто из ныне здравствующих не смог по-настоящему примирить эти две истины или два способа. Не существует точки, в которой эти вдения реальности сошлись бы. И поэтому в последнее время мы стаях свидетелями того, как между классической культурой и романтической контркультурой происходит громадный разлом: два мира все более и более отчуждаются, наполняются ненавистью друг к другу; а все в это время задаются вопросом: всегда ли так будет -- дом воюет против самого себя? В действительности никто ведь этого не хочет -- несмотря на то, что может подумать его антагонист в другом измерении. Как раз в этом контексте имеет значение то, о чем думал и что говорил Федр. Но в то время ни один лагерь не слушал его; сначала все считали его просто эксцентриком, потом -нежелательным элементом, потом -- слегка повернутым, а потом -- по-настоящему безумным. Уже, наверное, почти нет сомнений в том, что он был безумен, но бльшая часть написанного им в то время указывает на то, что с ума его сводило именно это враждебное мнение. Необычное поведение склонно отстранять людей, что, в свою очередь, усугубляет необычное поведение, ведущее к остраненности -- и так далее, подпитывающими самих себя кругами, до тех пор, пока не дойдет до какой-то кульминации. У Федра ею стал полицейский арест по распоряжению суда и постоянное удаление от общества.