Чтение онлайн

В дальнейшем пропасть между историей и социологией в буржуазном обществоведении еще больше углубилась, особенно когда возникла программа так называемой «аналитической социологии», у истоков которой стоял М. Вебер. Категории социологического мышления, чтобы быть действительно «научными», должны фиксировать общие, вневременные характеристики «социального действия» — таково было мнение М. Вебера. В дальнейшем эта позиция получила последовательное развитие в структурно-функциональной социологической школе Т. Парсонса — Р. Мертона. Парсонсовская модель «социальной системы» исходит из абстракции «общества вообще» — недостаток, который В. И. Ленин отмечал еще у социологии спенсеровского типа. Эту концепцию Вико, несомненно, отнес бы к разряду типичных ошибок социального мышления, вызванных «тщеславием ученых», которые думают, что социальные условия их собственного бытия всегда существовали. Если модель единой «социальной системы» еще в какой-то степени отражает особенности «техноструктуры» буржуазного общества в условиях государственно-монополистического капитализма, то она явно не подходит для общества феодального типа, где отношения строились не на функционально-бюрократической основе, а на основе личной зависимости. Но Вико вовсе не отвергал возможности социологических обобщений разного уровня, и пример тому — его всеобщий закон трех стадий исторического цикла и фиксация повторяющихся черт каждой из этих стадий. Философ считал возможной целостную характеристику исторической эпохи, считая таковую направляющей нитью в исследовании частных вопросов. Скажем, знание общего характера «героической эпохи» совершенно необходимо для понимания природы такого литературного жанра, как эпос. Это значит, что историческая наука без социологических обобщений, в явной или неявной форме, не обходится. Социологическое обобщение играет также роль модели, помогающей понять специфику той или иной исторической эпохи. Мы уже отмечали стремление Вико прояснить темные места «возвратившегося варварства» с помощью моментов, известных из истории древнейшего периода античности. Вместе с тем ни одно социологическое обобщение не покидает у него исторической почвы, на которой оно только и может быть воздвигнуто. Признание исторического характера социологических законов отличает схему круговорота Вико от биологического циклизма в культурологии, представленного Шпенглером. По Шпенглеру, фазы культурологического цикла связаны цепью биологической необходимости: вслед за рождением культуры и ее расцветом наступает длительная агония, а затем неизбежная смерть. Так под пером Шпенглера исторический детерминизм, закономерность исторического процесса принимают извращенную форму фатализма, роковой неизбежности, против которой, как мы видели, и выступает Вико, постоянно настаивая, что люди сами делают свою историю и не являются марионетками ни некоей таинственной высшей силы, ни биологической необходимости.

В историческом процессе постоянно возникает новое и непредвиденное, поэтому в нем абсолютного повторения никогда не найдешь, а следовательно, невозможны и стопроцентные пророчества насчет будущего. Предвидение возможно и даже необходимо, но оно всегда остается проблематичным в том смысле, что из предшествующего-состояния общества последующее не вытекает с абсолютной механической или биологической необходимостью. Человеческий фактор постоянно вторгается в закономерное течение событий и всегда может привести к определенной их модификации.

Отвлекаясь от сложности и богатого разнообразия реальной истории, легко конструировать социологические законы, создавать глобальные схемы, подминая и деформируя исторические факты, когда те оказываются непокорными. Этим недостатком страдала эволюционистская социология позитивизма. Ее абстрактной противоположностью стал исторический релятивизм, подчеркивавший в историческом процессе только его уникальность, черты своеобразия. Конечно, как учит диалектика, явление всегда богаче закона, и все же общее обязательно проявляется и в самом уникальном явлении. И здесь здоровой реакцией на исторический релятивизм является не аналитическая, а именно историческая социология, образчик которой мы и находим у Вико. Подчеркивая специфику исторических эпох, он в то же время видит пафос своего сочинения в обосновании единства мировой истории, стремится найти общее, повторяющееся и существенное в истории разных народов и стран. Конечно, очень узок и не всегда надежен эмпирический базис его обобщений, несовершенна категориальная схема, в которой превалируют понятия, заимствованные из арсенала античной политической мысли, хотя философ стремится, как мы уже видели, придать им более широкое, социологическое значение. «Аристократия», «народная свобода», «монархия» — все эти категории фактически обозначают у него целостные формации, специфические социокультурные образования, в которых экономика, социально-политическое устройство, культура взаимосвязаны, взаимно «рефлектированы» (отражаются) друг в друге, как бы сказал Гегель.

Таким образом, на основе единого историко-социологического подхода «…События Достоверной Истории находят свое первоначальное происхождение… и благодаря ему они друг с другом согласуются; до сих пор казалось, что у них нет никакой общей основы, никакой непрерывной последовательности, никакой связи между собой» (3, 72). Научность обобщений Вико лучше всего доказывается тем обстоятельством, что его социологическая схема применима в некоторой степени для интерпретации античного и феодального периодов мировой истории, на основе анализа которых она и возникла. Слабость же ее обнаруживается в полной мере тогда, когда Вико пытается раннюю стадию капитализма рассматривать по аналогии с периодом эллинизма и Римской мировой империи. Некоторое внешнее сходство политической формы (возникновение абсолютной монархии, покончившей с феодальной раздробленностью) заслонило для мыслителя коренное различие социально-экономического содержания исторических эпох. То, что он называл эпохой «зрелой культурности», оказалось на самом деле еще только началом нового и небывалого периода человеческой истории, который теперь на наших глазах погружается в пучину истории. Вико совершенно не понял, да и не мог понять специфики капитализма, потому что эта специфика обнаружила себя столетием позже после промышленного переворота. Но зато мыслитель предвидел саму непредвиденность в принципе, упорно отказываясь признать роковую предопределенность хода исторических событий. Зато он убедительно показал всем содержанием своего замечательного труда, что абсолютной повторяемости в истории нет и не будет, пока жив человек с его свободным решением.

Совершенно прав Вико, утверждая, что человек сам делает свою историю и сам рассказывает о ней. Но тот, кто понимает историю, сам вместе со всеми своими теоретическими построениями вовлечен в ее поток, и потому его понимание оказывается исторически относительным и ограниченным. Историческое понимание развивается вместе с развитием реальной истории и составляет ее необходимый идеологический момент, воздействующий на ход исторических событий. По мере расширения диапазона исторического действия углубляется и понимание закономерности исторического процесса. И если теперь нам ясна ограниченность взглядов Вико, то в этом заслуга нашей эпохи и в какой-то мере его самого, потому что он поднял социальное знание на тот уровень, который был возможен в его время.

них мы старались упоминать где только было можно по ходу изложения. Теперь попробуем собрать все вместе и в самой общей форме, почти не пользуясь иллюстрациями. Итак, что же такое эта «Новая наука»? Это философская антропология, философия истории, социология, наконец, конкретная история, вместе взятые. Нерасчлененное единство гуманитарного знания с учением о человеке в качестве ядра. В этом живом организме нет обособленных частей, и каждый, отдельный аспект приобретает полное свое значение лишь в связи с остальными. Так, философская антропология есть «историческая метафизика рода человеческого», история социологична, а социология исторична. Все элементы взаимосвязаны. Это мышление «поверх барьеров», мышление, устраняющее перегородки внутри универсума гуманитарных наук. Вико — поборник целостности гуманитарного знания. Этому он учил своих студентов как профессор риторики: «Красноречие должно было воспитывать целостное знание, благодаря которому части становятся понятными в целом» (3, 502). Этому он учит и нас, напоминая об условности сложившегося в науках разделения труда, зачастую гораздо более удобного для защиты диссертаций, нежели для изучения предмета. Гуманитариям, по-видимому, нужно чаще ходить в гости друг к другу, знать, что делается у соседей, и, возделывая свой сад, как советовал еще Вольтер, пользоваться опытом работы на других участках, расположенных поблизости.

Стремление к целостности — источник как силы, так и слабости Вико. Он слишком доверяет интуиции, небрежен в эмпирическом обосновании своих прозрений, часто тороплив и неряшлив в логической разработке своих гипотез. Порой на одной-двух метафорах он строит концепцию, не утруждая себя тщательным подбором фактов. Специалисты — историки, лингвисты, социологи, психологи безжалостно отмечают допущенные им неточности, ошибки, концептуальные неясности и сдвиги в значениях понятий. Зато Вико примером своего мышления подтверждает ту истину, что сила творческой фантазии нужна любому специалисту, ибо только эта сила позволяет ученому почувствовать «ветер с неведомого континента», как любил говорить Фрэнсис Бэкон, его любимый учитель. Вико учит принимать всерьез миф, сказку, поэзию, и не только как средства «культурного отдыха», но и с профессиональной точки зрения ученого-гуманитария — как источник сведений о канувших в Лету временах.

Его книга навевает множество разных мыслей. В ней есть, например, призыв к историку быть мыслящим, а к философу — с высот своих абстракций нисходить на почву реальной истории. Для историка быть мыслящим — значит понимать природу своей собственной исследовательской деятельности, быть самокритичным, и не только в морально-психологическом (это относится к любому достойному человеку), но и в профессионально-теоретическом плане, т. е. историк должен ясно сознавать природу и границы абстракций, которыми пользуется, степень достоверности получаемых выводов, целесообразность применяемой схемы объяснения. Это значит также, что он должен понимать необходимость использования философско-социологических понятий и характеристик, пользуясь ими не бездумно, не догматически, а со знанием дела. Философ же не должен забывать, что его категории — предельно общие понятия теоретического мышления — не мысли бога, а продукт человеческого ума, т. е. они имеют социально-историческое измерение, и потому их ни в коем случае нельзя абсолютизировать, как постоянно подчеркивал В. И. Ленин. Это означает, что вне-историческая философская антропология, процветающая сейчас на Западе и опирающаяся на понятие неизменной человеческой природы, несостоятельна в своих глубинных предпосылках, ибо не учитывает, что история в такой же степени продукт человека, как и человек — продукт истории. История есть самостановление человека. Единая и равная себе человеческая природа — это по сути дела абстракция юридического мышления в определенную историческую эпоху, о чем напоминает нам и Вико.

Естественно, автор «Новой науки» дорог нам прежде всего элементами диалектического историзма его учения и проблесками материалистического понимания истории, в частности, как справедливо отмечает М. А. Лифшиц, предвосхищением «исторической теории познания, созданной Марксом и Лениным» (там же, V). Но разумеется, ни одно из положений «Новой науки», взятое в своем конкретно-историческом значении, в контексте всего учения Вико, не может быть буквально заимствовано нами. Чтобы с пользой для дела читать классиков философской мысли, нужно вдумчиво относиться к предмету, а не просто делить содержание прочитанного на две взаимоисключающие рубрики: «пригодное» и «устаревшее». К несчастью для любителей быстрого чтения, первое по большей части переплетено со вторым, верное с неверным, материалистические моменты с идеалистическими, прогрессивные с реакционными. Поэтому читать книги нужно диалектически. Это особенно относится к «Новой науке», которую так высоко ценил Маркс.

ико открывает эту Новую Науку посредством нового Критического искусства— находить истину об основателях наций в глубине народных преданий, сохранившихся у основанных ими наций, так как лишь через тысячи лет после них появились писатели, единственный до сих пор, как оказывается, предмет этой критики. И при помощи факела этого нового критического искусства Вико вскрывает совершенно отличное от представлявшегося до сих пор происхождение почти всех тех наук и искусств, которые нужны, чтобы рассуждать при помощи ясных идей и характерных выражений о Естественном Праве Наций. Поэтому Вико делит основания на две части:во-первых, основания Идей,во-вторых, основания Языков.Посредством основания идей он открывает новые исторические основания Астрономиии Хронологии,двух глаз Истории, а тем самым и основания Всеобщей Истории,до сих пор не существовавшие. Он открывает новые Исторические Основания Философии, и прежде всего Метафизику Рода Человеческого,т. е. Естественную Теологию всех Наций, посредством которой каждый народ естественно воображает себе своих собственных Богов в силу некоторого естественного инстинкта, существовавшего у человека по отношению к Божеству: из страха перед ним первые основатели наций начинали соединяться с определенными женщинами в пожизненное содружество, и таким образом первое человеческое общество заключалось в браках. И оказывается, что этот инстинкт был великим основанием Теологии Язычников, великим основанием Поэзии Поэтов-Теологов(первых в мире поэтов), а также и всей языческой культуры.В результате такой Метафизики вскрывается Мораль,а за нею и Политика,общая для наций; на них строится Юриспруденциярода человеческого, изменяющаяся в разные эпохи, так как нации непрерывно развивают заложенные в их природе идеи и в соответствии с ними наиболее развитые нации меняют образы правления; последнею формою правления оказываются Монархии, при которых в конце концов нации находят отдохновение. Так восполняется огромный пробел в оставшихся нам началах Всеобщей Истории, которая начинается только с Нина, основателя монархии Ассирийцев. Посредством оснований ЯзыковВико открывает новые основания Поэзии, Песни, Стихаи показывает, что и первые и вторые необходимо возникали из природы, единообразной у всех первых наций. В виде следствия из таких оснований Вико открывает новое происхождение Героических Гербов:то была у всех первых наций немая речь в стихах, деформированная артикулированной речью. Здесь же вскрываются новые основания Геральдики,которые оказываются в то же время и основаниями науки о Медалях (здесь Вико отмечает в продолжавшейся непрерывно четыре тысячи лет суверенности героическое происхождение королевских домов Австрии и Франции). В результате открытия происхождения Языков Вико находит достоверные основания, общие всем Языкам;в особом очерке он открывает истинное происхождение латинского языка и по примеру его предоставляет ученым сделать то же самое с другими языками. Вико дает идею Этимологического Словаря,общего для всех туземных языков, и также идею другого Этимологического Словаря для слов иностранного происхождения, чтобы растолковать, в конце концов, идею всеобщего Этимологического Словаря, необходимого как для науки о языке, так и для соответствующего рассмотрения Естественного Права Народов. Такими основаниями как идей, так и языков, иными словами, такой Философией и Филологией рода человеческого Вико разъясняет Вечную Идеальную Историю,протекающую соответственно Идее Провидения; и во всем Произведении доказывается, что этим Провидением было установлено Естественное Право Народов; соответственно такой Вечной Истории протекают во времени все отдельные Истории Наций в их возникновении, движении вперед, состоянии, упадке и конце.

От Египтян, которые насмехались над Греками, не знавшими древности, говоря им, что они всегда были детьми, Вико берет и применяет два следующих великих обломка древности: во-первых, то, что все протекшие до них времена Египтяне делили на три эпохи: век Богов, век Героев и век Людей; во-вторых, то, что соответственно этому порядку в течение всех веков говорили на трех языках: на немом божественном языке посредством иероглифов, т. е. священных знаков, затем на символическом, т. е. посредством метафор, — такова героическая речь — и, наконец, на письменном языке, установленном посредством соглашения для насущных нужд. Дальше Вико показывает, что Первая Эпоха и Первый Язык существовали во времена семей, которые, несомненно, у всех наций предшествовали городам и на основе которых, как каждый признает, они возникли; отцы таких семей правили как суверенные государи, подчиняясь правлению Богов, и устанавливали все вещи человеческие посредством божественных ауспиций; совершенно естественно и просто это объясняется историей, скрытой в глубине божественных мифов у Греков. Здесь Вико замечает, что Боги Востока, вознесенные впоследствии Халдеями к звездам, были перенесены Финикянами в Грецию: это доказывает, что все это произошло в послегомеровские времена, когда звезды оказались подготовленными к тому, чтобы принять на себя имена Греческих Богов, как и позже, когда Боги были перенесены в Лациум, звезды оказались готовыми воспринять имена Латинских Богов. Здесь Вико доказывает, что такое же положение вещей и совершенно одинаковое поступательное движение их происходило у Латинян, Греков и Ассирийцев.