Чтение онлайн

— Огромные сложности, капитан, — прозвучал голос над моим ухом. Это был Лэндон. Слова его звучали спокойно, но лицо выражало нечто большее, чем простой вызов. — Препятствия и опасности. Карты никогда не лгут.

И снова эта искажённая гримаса. Улыбка, похожая на ту, что играла на его губах спустя миг после моего чудесного избавления от летящего блока. Радость, рождённая подтверждением твоей правоты. Безусловно, моя смерть стала бы ещё более ярким доказательством тягот, насылаемых зловещим квадратом Марса, и удовлетворительным завершением всего дела.

— Не такие уж большие сложности, мистер Лэндон, правда ведь? — сказал я со всей возможной беспечностью. — Пенбэрон со своей командой запросто поставили на бизань фишку.

«Поставили на бизань фишку — о дорогой дед, странствующий по вековечному океану наверху (а скорее, внизу), разве ты не гордишься?»

— О да, бизань укрепили на диво, капитан, — лицо Лэндона стало лютым, бешеным. — Дело в колдерштоке, сэр. Его заклинило. Видите, как мы повёрнуты носом на восток? Ползит — самый сильный рулевой на корабле, но даже он не удержал его, когда бизань треснула, и теперь его заклинило. Если нам не удастся его высвободить, шторм унесёт корабль в залив, сэр. — Он огляделся, дико выпучив глаза. — Гибель, как предсказано небесами. Дом смерти, вот где мы оказались!

Незыблемая вера Лэндона в небесные пророчества стала испытанием для моих взглядов на их бесполезность. Меня охватил ужас перед новым крушением, но лишь на краткий миг. Мой ум нашёл противоядие в странном месте: в воспоминании о невообразимо уродливом существе далеко–далеко в тёплом и уютном кабинете в Оксфорде. Речь идёт о моём дяде Тристраме, который добрую часть жизни барахтался в астрологических и алхимических практиках. Его ни капли не затруднили бы разговоры Лэндона о доме смерти и о зловещих квадратах. Вовсе не затруднили бы — я помнил, чем закончилась беседа между ним, мной и Чарльзом в Рейвенсден–Эбби вскоре после Реставрации, когда весь двор только и говорил о кометах и добрых предзнаменованиях, сделавших возвращение короля неизбежным. «Почти сорок лет я изучал небеса и строил схемы по звёздам, — сказал Тристрам Квинтон. — Ваш дед придавал огромное значение таким вещам и никогда не отправлялся в дорогу, не построив небесной карты, потому я вырос с уверенностью, что в них лежит истина. Сорок лет прошло в составлении карт и сравнении их с реалиями этого мира. И знаете, к чему я пришёл? После всей работы и всех схем? Это всё пустое, мальчики. В небе нет ничего. Вы так же легко узнаете своё будущее, читая круги на воде в пруду Рейвенсдена, ибо вы не найдёте ответов в звёздах».

Нет. Я не последую за Лэндоном по дороге отчаяния. Я выберу более практичный путь. Оставив Кита на шканцах, я отправился, чтобы лично вникнуть в проблему. Одному Богу известно, что хорошего я мог бы там сделать, но после своей промашки с игрой в фишки на мачте, я искал возможности оправдаться и одновременно скрыться от презрительных взоров команды.

Настроение внизу на рулевом посту походило на похороны. Эдакие похороны, устроенные на качелях, когда гостей бросает из стороны в сторону с большой частотой, и все они кричат и бранятся. Пенбэрон и два его помощника кружили около колдерштока, который замер под острым углом к правому борту. Время от времени то один, то другой пробовал осторожно подтолкнуть его к левому борту.

Я спросил у Пенбэрона, каков приговор. Он объяснил, что послал человека вниз, на орлоп–дек, и тот пытается высвободить кольцо и вертлюжный механизм прямо под палубой, на которой мы стоим. Этот механизм соединял колдершток с румпелем, который, в свою очередь, контролировал знаменитый своей ненадёжностью руль у кормы. Моя первая мысль была о том, что Пенбэрон много лет служит плотником корабля и хорошо знает своё дело. Я отступил на миг, но тут мне вспомнилась близость подветренного берега. Я припомнил также, что с подобным уважением относился и к Джону Олдреду. Моя робость стоила жизни почти сотне человек. Потом мне пришла в голову любимая поговорка Корнелии о том, что опыт — это лишь набор совершённых за всю жизнь ошибок. И наконец, я решил, что, возможно, не столь уж безграмотен в этом вопросе. Механизм не слишком отличался по своей сути от устройства водяной мельницы в Рейвенсдене, и ребёнком я часто наблюдал, как мельник Хиллард ремонтировал её подручными средствами. Более того, в годы изгнания я проводил время, инспектируя работу ветряных мельниц Ван–дер–Эйде от имени своего тестя. Кажется, я не встречал при этом такого рода осторожных толчков и потягиваний. Скорее, решение состояло в приложении как можно большей силы, чтобы освободить застрявший механизм.

— С вашего позволения, мистер Пенбэрон, — воззвал я. Он обернулся и изумлённо уставился на меня. — У нас нет на это времени. Пусть ваши люди внизу держатся подальше от румпеля. Карвелл, Ползит, месье Леблан — будьте любезны подойти ко мне.

Я ухватился за колдершток и потянул его изо всех сил. Маск зашёл с другой стороны и стал толкать. Леблан, Ползит и Карвелл переглянулись с недоумением, затем шагнули к рычагу.

— Все вместе на счёт три. Раз, два, три!

Несмотря на зловещий скрежет, донёсшийся из–под палубы, ясеневый колдершток упрямо стоял на месте.

— Иисусе, капитан, — запричитал Маск, — я слишком стар для таких игр! И ваш брат не поблагодарит вас за убийство своего дворецкого. Чёрт подери, видать, эта штука уже наградила меня грыжей.

Пенбэрон сцепил в агонии руки и молил меня прекратить. Сверху раздавались крики и возгласы людей на палубе. Я чувствовал, как рушится моя шаткая власть, но не сдавался. Я вызвал ещё двух человек с главной палубы, сразу под световым люком на рулевом посту. Один был громила из Девона, чьего имени я не знал, другой — малыш Джон Тремар. Во второй раз на счёт три мы всемером навалились, что было сил… и полетели кувырком в каюты левого борта, когда колдершток вернулся на место.

Я первым восстановил равновесие, и пока матросы перекрикивались и сразу принимались за свою работу, я взялся за колдершток и потянул его назад до почти вертикального положения. Ползит неуклюже поднялся и поднял руку, чтобы заменить меня, но я отмахнулся от него. Впервые в жизни я ощутил, что держу в руках корабль. Сквозь маленькие оконца в переборке, отделяющей рулевой пост от палубы, я мог видеть, как качнулись грот и фок в ответ на выравнивание колдерштока. Я чувствовал, как море бьётся о руль у кормы, испытывая на себе мощь шторма, толкающего корабль к востоку. Ползит тихо научил меня сопротивляться этому давлению, двигая колдершток так, чтобы нос «Юпитера» указывал в противоположную сторону. Это была тяжёлая работа, и работа недостойная брата графа, как заявил Маск всем присутствующим. Я знал, что служу зрелищем, на которое все глазели, кто с одобрением, а кто в замешательстве. Но редко бывал я исполнен таким странным восторгом, как в тот штормовой апрельский вечер в 1662 году от Рождества Христова, когда достопочтенный Мэтью Квинтон впервые держал руль корабля на водных просторах.

В этот момент на рулевой пост спустился Кит Фаррел и замер с ясно написанным на лице удивлением.

— Мистер Фаррел, — закричал я, — прошу сообщить мистеру Лэндону, что колдершток снова послушен и рулевой запрашивает курс.

— Сэр, — улыбнулся Кит, — я пришёл сюда с этим самым приказом, но не ожидал, что найду здесь единственного человека на корабле, которому нельзя приказывать! Наш курс норд–норд–вест. Право на борт, сэр!

Я изучил компас в нактоузе и потянул за мощный деревянный шест. Игла сразу качнулась слишком сильно влево.

— Сильновато, сэр, — сказал Ползит. — Попробуйте нежнее. Медленно и нежно, как только можете.

— Будто берёте женщину, кэп, — рассмеялся Джулиан Карвелл. — Я всегда находил, что лучше всего получается, когда медленно и нежно. В любом случае, пока не приспичит быть быстрым и грубым!

Как раз в этот момент лейтенант Джеймс Вивиан появился из своей каюты. Он осмотрел сцену вокруг без привычной холодности и презрения. Впервые за наше знакомство он выглядел тем, кем и был на самом деле: запутавшимся пареньком, хлебнувшим лишнего.

— Мистер Вивиан! — воскликнул я. — Добрый вечер, сэр. Прошу вас принять вахту. Мы идём курсом норд–норд–вест. Три склянки второй собачьей, и всё в порядке, лейтенант!

После трудов у колдерштока я провалился в крепкий сон, которому не помешали ни бесконечная качка, ни мрачные пророчества Лэндона, ни даже память о том, как я чудом избежал летающего деревянного воплощения этих пророчеств. Сон начал было приобретать незабываемые черты с появлением и особенно энергичным участием в нём Корнелии, как вдруг я был разбужен криками «убивают!». Когда в каюту ворвался растрёпанный Маск, он застал меня уже сидящим на краю койки с протянутой к палашу рукой.