Чтение онлайн

– Нет, мсье; mais…[179]

– Соблаговолите изъясняться по-английски.

– Mais…

– По-английски!

– Но, – смущенно произнесла она, – мои родители не были двумя женевцами…

– Говорите «оба» вместо «двумя», мадемуазель.

– Не были оба швейцарцами: мать моя была англичанкой.

– О?! И английских корней?

– Да, ее прародители все были англичане.

– А ваш отец?

– Он был швейцарец.

– А кроме этого? Кем он был по роду занятий?

– Священником… Пастором – у него был приход.

– Раз уж ваша матушка из англичан – почему вы не говорите по-английски с большей легкостью?

– Maman est morte, il у a dix ans[180].

– И вы чтите ее память тем, что забываете ее родной язык. Сделайте милость, выкиньте из головы французский, пока я с вами разговариваю, – придерживайтесь английского.

– C’est si difficile, Monsieur, quand on n’en a plus l’habitude[181].

– A прежде он был, надо полагать? Отвечайте на языке матери.

– Да, сэр; в детстве я говорила больше по-английски, чем по-французски.

– Почему же теперь вы на нем не говорите?

– Потому что у меня нет друзей-англичан.

– Вы, вероятно, живете с отцом?

– Отец мой умер.

– Братья и сестры у вас есть?

– Ни одного.

– Вы живете одна?

– Нет… У меня есть тетушка… ma tante Джулиан.

– Сестра вашего отца?

– Justement, Monsieur[182].

– Это по-английски?

– Нет… но я забыла…

– За что, мадемуазель, будь вы ребенком, я непременно бы слегка вас наказал; в вашем же возрасте – а я склонен думать, вам двадцать два или двадцать три?

– Pas encore, Monsieur, – en un mois j’aurai dix-neuf ans[183].

– Ну, девятнадцать – возраст уже зрелый, и, достигнув его, вы должны так стремиться к совершенству, чтобы учителю не приходилось дважды напоминать вам, сколь целесообразно говорить по-английски всякий раз, когда представится благоприятная возможность.

На эту преисполненную мудрости тираду ответа я не получил, а когда поднял голову, ученица моя улыбалась, и улыбка ее, невеселая, но красноречивая, словно говорила: «Он толкует мне о том, чего совсем не знает», – причем говорила так недвусмысленно, что я нацелился выяснить, в чем же заключается это мое неведение.

– Вы стремитесь себя совершенствовать?

– Конечно.

– И чем вы это подтверждаете, мадемуазель? – Этот странный, к тому же грубовато заданный вопрос вызвал вторую улыбку.

– Разве, мсье, я невнимательна? Я хорошо выполняю все ваши задания…

– Так это и ребенок сможет! А что вы делаете помимо этого?

– А что я могу еще?

– Ну, разумеется, не много; но вы ведь не только ученица, а и учитель, не так ли?

– Да.

– Вы ведете рукоделие? Плетение и починка кружев?

– Да.

– И вам нравится это унылое и бестолковое занятие?

– Нет, оно слишком нудное.

– Почему ж вы продолжаете этим заниматься? Почему не предпочтете историю, географию, грамматику или арифметику?

– Мсье так уверен, что сама я основательно изучила эти предметы?

– Не знаю; в ваши годы следовало бы их знать.

– Но я никогда не училась в школе, мсье.

– В самом деле? А как же ваши родные? Ваша тетушка? Это ее вина?

– Нет, мсье, нет. Тетушка у меня очень хорошая, она не виновата. Она делает для меня все, что может: она дает мне кров и меня кормит. – Я передаю сказанное м-ль Анри в точности, как она перевела это с французского. – Она не богатая, у нее только тысяча двести франков годовой ренты, и для нее невозможно было устроить меня в школу.

«Да уж», – подумал я, но вслух продолжал прежним, категоричным тоном:

– Это достойно сожаления, однако вы не сведущи в самых что ни на есть обычных знаниях. Если б вы более-менее сносно знали историю или грамматику, то со временем могли бы расстаться с этим кружевным занудством и подняться выше.

– Именно это я и собираюсь сделать.

– Как? Изучая один английский? Этого мало: никакое почтенное семейство не примет гувернантку, багаж знаний которой состоит лишь из знакомства с одним иностранным языком.

– Мсье, я знаю не только это.

– Да-да, конечно, вы умеете работать с гарусом, вышивать платки и воротнички – но это мало вам поможет.

Мадемуазель Анри приоткрыла было рот, явно желая что-то возразить, однако сдержалась, видимо полагая, что разговор этот не стоит продолжать.

– Говорите, – сказал я раздраженно. – Я не люблю внешней уступчивости, когда в сущности совсем иначе; ведь возражение у вас на кончике языка.

– Мсье, я брала много уроков и по грамматике, и по истории, географии и арифметике и прошла каждый этот курс.

– Браво! Но как же вам это удалось, раз у вашей тетушки не было средств отправить вас учиться?

– Благодаря кружевам и тому занятию, которое мсье так презирает.

– Вот как! А теперь, мадемуазель, я задам вам хорошее упражнение: объяснить мне по-английски, как такими средствами был достигнут такой результат?

– Мсье, сразу после нашего переезда в Брюссель я попросила тетушку научить меня чинить кружева, потому что знала: это metier, ремесло, которое легко освоить и за счет которого я очень скоро смогу заработать какие-то деньги. Я овладела им в несколько дней и быстро нашла работу, поскольку у всех брюссельских леди кружева старинные и очень ценные и их требуется чинить и подновлять после каждой стирки. Я заработала небольшую сумму и заплатила за уроки по тем предметам, что уже упомянула; оставшиеся же деньги я истратила на книги, больше всего английские. Когда я научусь хорошо говорить и писать по-английски, я попробую устроиться гувернанткой или учительницей в школу, но, боюсь, это будет ужасно сложно: ведь все, кто знает меня как кружевницу, будут презирать, как здесь презирают мои ученицы. Pourtant j’ai mon projet[184], – добавила она очень тихо.

– И какой?

– Я уеду в Англию и буду там жить; буду преподавать там французский.

Сказано это было крайне выразительно: «Англия» в ее устах прозвучало так, как, вероятно, евреи во дни Моисея произносили «Ханаан».

– Вы желаете увидеть Англию?

– Да, я уже решила.

Но тут в разговор наш вмешался голос – голос директрисы:

– Mademoiselle Henri, je crois qu’il va pleuvoir; vous feriez bien, ma bonne amie, de retourner chez vous tout de suite[185].