Чтение онлайн

Капитан Рид, шотландец из Глазго, был полноват, рыжеват и ясноглаз. Вид у него был прямо-таки устрашающе внушительный и авторитетный. Его лоб рассекал глубокий шрам. Я не удержался и спросил у него, есть ли на корабле бочка с яблоками. Капитан пристально посмотрел на меня и не ответил. Дядюшка с улыбкой шепнул мне:

– Думаю, он счел твой вопрос легкомысленным.

Когда все уселись, капитан начал совещание.

– Джентльмены, я начну с сообщения об экипаже этого судна. Мистер Колл – мой первый помощник. Второй помощник – Доусон, это тот худощавый высокий человек, которого вы не могли не заметить. Боцмана зовут Нунсток, он тоже высокого роста. В нашей команде двадцать два матроса и еще три палубных, а также юнга, кок и помощник кока. Вахты стоят в соответствии с уставом. Любой, кто нарушит порядок, нанеся тем вред благополучию и безопасности корабля, будет доставлен в ближайший порт и тут же списан. Я принял документы доктора Джеффериза, подтверждающие его профессию, и он назначается судовым врачом. Это не означает, что он официально закреплен за судном, но лишь служит на нем в течение данного путешествия за пределы Англии и обратно. Во всех вопросах, возникающих на борту «Испаньолы», решающее слово остается за мной. В мое отсутствие, что может случиться, лишь когда я сплю или стою вахту, за меня действует мистер Колл. Ему помогает второй помощник Доусон. Это старательный и слаженный экипаж. Таким он и останется на все время пути. Когда мы приблизимся к месту назначения, указанного мне на карте, я попрошу вас сообщить мне, какие задачи вы предполагаете решать на берегу. У меня все.

Я постарался привлечь его внимание:

– Капитан Рид! Могу ли я задать вам пару вопросов?

Он взглянул на меня довольно недружелюбно.

– Я не давал позволения задавать вопросы. Если вам нужны какие-то сведения, обращайтесь к мистеру Коллу.

Он поднялся и повернулся к нам спиной; мы тоже поднялись со своих мест: совещание окончилось. Казалось, один лишь Джеффериз был доволен тем, как повел себя капитан.

– Клянусь громом! Вот так прямота, а?! Вот так твердость! Я счастлив, что у меня будет такой товарищ по плаванию.

На миг я испугался, что Джеффериз ввернет в речь какое-нибудь еще моряцкое восклицание, вроде «Эй, ребята!» или «Давай, крепи!», а то и еще что-нибудь похлеще. Перед нашим отплытием он несколько дней нудно зубрил моряцкие слова и выражения из книжечки, которую вечно носил с собой.

Выйдя на палубу, я обернулся и увидел Натана Колла, поднимавшегося по трапу вслед за нами.

– Мистер Колл, – обратился я к нему, – я должен вам кое-что сказать.

– И я тоже, – добавил дядюшка Амброуз.

Мистер Колл смотрел на нас довольно холодно и молча ждал.

– Тон у нашего капитана, на мой взгляд, слишком резкий, мистер Колл, – сказал я.

– И на мой взгляд тоже, – присоединился дядюшка Амброуз.

Натан Колл, человек достаточно твердый, был все же весьма дипломатичным. Он очень вежливо провел нас на ют и нашел местечко, где мы могли стоять и беседовать так, чтобы никто не мог нас услышать.

– Джентльмены, – начал он. – Скажу вам три вещи. Если поведение капитана вызывает у вас возражения и вы доведете это до его сведения, он сменит галс и немедленно доставит вас обратно в Бристоль. Второй пункт: капитан Рид, единственный из известных мне капитанов, сумел с несколькими преданными матросами усмирить бунт на корабле и добился, чтобы все бунтовщики, числом, намного превышающим преданный ему экипаж, были отправлены на виселицу. После казни он сам проверил тела всех повешенных. Пункт третий: если я правильно вас понял, вы желаете осведомить его о цели вашего путешествия. Капитан Рид такой человек, который не желает получать подобные сведения заранее, прежде чем они ему понадобятся. Потому как, когда он сочтет момент подходящим, он сам вас спросит.

– Но, сэр, – возразил мой дядя, – ему сильно недостает простой вежливости!

– В критических ситуациях он и вовсе не любезен. – Колл немного оттаял. – Капитан Рид – человек твердый, сэр. А вы представляете, сколько ему может быть лет, джентльмены? – Мы не ответили, а Колл сказал: – Потому как ему еще и тридцати пяти нет. Он редкостный человек.

– Тридцати пяти нет?! – ахнул дядюшка Амброуз.

От такого открытия у меня тоже вытянулось лицо. Хотя по внешности мистера Рида невозможно было отгадать его возраст, я ожидал определенной почтенности от капитана корабля. Мы оба с дядюшкой поблагодарили Натана Колла, и он ушел. Я повернулся лицом к морю и стал смотреть за корму. В кристально-чистом, сверкающем пространстве вплоть до самого горизонта не было видно и следа черного брига.

Дни, проводимые в море, создают настроение, совершенно отличное от дней, которые мы проводим на берегу. Здесь остается много времени для размышлений. Наше первое плавание стало припоминаться мне с большей четкостью и без страха. Как здорово удалось Джону Сильверу нас всех провести! Он услышал о неосторожной болтовне сквайра Трелони в Бристоле, рассказы о сокровищах на далеком острове и о карте. Тогда Сильвер навязал свою банду пиратов сквайру; так те же самые пираты, что напали на нашу гостиницу в ночь, когда умер Билли Боне, составили большую часть экипажа «Испаньолы».

Что сталось с Сильвером? Я смотрел за поручни на бегущую мимо воду и думал о нем. С самого начала нашего рокового путешествия он так строил свои планы, чтобы никогда не возвращаться в Англию. Свой трактир «Подзорная труба» у бристольских доков, с его большим дымным залом и опрятными красными занавесями, он продал, перед тем как взойти с нами на борт «Испаньолы».

Джон Сильвер! Он умел заставить вас почувствовать вашу собственную значимость. Долговязый Джон! Я видел, как он убил человека. Я слышал, как он замышлял низкое преступление. Я знал, что он способен лгать и вашим, и нашим. И все же я скучал о нем, когда он ушел – исчез в одну знойную ночь в живописной закрытой гавани, где мы бросили якорь, чтобы пополнить свои запасы.

Однако это было десять лет тому назад. Постепенно мое новое плавание вошло в свою колею, и я снова смог наслаждаться видом голубого неба и широким пустынным простором океана, не испытывая больше никаких страхов из-за мятежа, когда-то устроенного Сильвером на этом судне.

После пяти дней следования по судоходным путям нам перестали встречаться другие суда; мы не видели вблизи ни шхуны, ни военного корабля, ни брига – черного или какого-либо иного цвета. Однажды к нам пристала стая дельфинов, и они резвились так близко, что можно было бы коснуться их рукой. Это был наш самый яркий опыт приобщения к иной жизни. С каждым днем солнце грело все жарче.

В ту ночь, когда Сильвер сбежал с корабля, он прихватил с собой часть наших сокровищ. Этот груз был сложен так небрежно, что мы не могли с точностью определить, что именно он взял или сколько, думали, он забрал один из мешочков с монетами; я же полагаю, он захватил с собой и несколько золотых слитков, когда прорезал переборку. Насколько я знаю Сильвера, он заявил бы, что не совершил ничего дурного, позволил себе лишь забрать свою долю – «честную дольку, Джим»; но в любом случае мы об этом не жалели. Его присутствие на борту порождало у нас неприятные мысли. Ведь он, в конце концов, спас нам жизнь, а мы, несмотря на это, везли его домой, в Англию, где его должны были судить как пирата и бунтовщика и где он, почти наверняка, угодил бы на виселицу. Мне помнится, что воздух в ту ночь, когда он исчез, был особенно теплым; после десятидневного плавания тот же зной начинал покрывать мое лицо потом.

Фортуна благоприятствовала нам, посылая попутные ветры, и капитан Рид с командой использовали это преимущество самым лучшим образом. Дисциплина на судне соблюдалась такая, какой я никогда и нигде не видел. Никто из матросов не стоял без дела, убивая время, никто не задерживался, чтобы поговорить о погоде или просто обменяться шутками. Впрочем, столь строгое соблюдение матросами порядка не мешало проявлениям естественной вежливости, когда, скажем, мы встречались на узких сходнях. Любой из членов команды уступал нам дорогу и разговаривал только тогда, когда к нему обращались.

Капитана Рида я видел мало. От моего дядюшки я слышал, что он раза два снова встречался с капитаном и считает его «глубоко сосредоточенным и весьма старательным человеком».

Плавание становилось для меня истинным отдыхом. Сон на корабле – одно из величайших и глубочайших удовольствий в жизни человека: я чувствовал себя успокоившимся и снова полным сил. Наконец я мог позволить себе обратиться мыслями к Грейс Ричардсон. Перед отъездом из дома я обещал себе, что, пока мы будем в море, попытаюсь разобраться со своими чувствами к ней. Должен ли я сказать ей о том, что творится в моем сердце? Нет, пока еще нет, – сначала нам надо успешно завершить намеченное; однако я намеревался задать ей самые настоятельные вопросы, ответов на которые я все еще не получил.