Чтение онлайн

Однако они все еще жили на границах мифа — или, скорее, эта повесть изображает, как «миф» перетекает в Историю, или Владычество Людей; поскольку, конечно же, Тень так или иначе воспрянет снова (как недвусмысленно предсказано Гандальвом), но никогда более (разве что перед великим Завершением) дух зла не воплотится вновь как враг физический; он станет направлять людей и все запутанные сложности «меньшего зла» и «сомнительного добра», и сумерек сомнений касательно сторон, — такие ситуации ему особенно милы (вы видите, как они возникают уже в Войне Кольца, в которой стороны разграничены далеко не столь однозначно, как утверждают некоторые критики): они станут и нашим более непростым уделом — да, собственно, уже и стали. Но, если вы представите себе людей в таком мифическом состоянии, где Зло по большей части воплощено и где физическое сопротивление Злу есть величайшее деяние верности Господу, думаю, «хорошие люди» именно в таком состоянии и окажутся: сосредоточатся на отрицании, на противлении лживому, в то время как «истина» остается понятием, скорее, философским и историческим, нежели религиозным.

Но «маги» ни в коей мере и ни в каком смысле не являются «сомнительными». Только не у меня. Передо мной стоит сложная задача: подобрать английские соответствия для мифологических существ с иными названиями, поскольку люди не «воспримут» череду эльфийских слов, а я бы предпочел, чтобы они восприняли моих легендарных созданий даже при наличии ложных ассоциаций «перевода», нежели не восприняли вовсе.

Даже гномы (dwarfs) на поверку вовсе не германские «гномы» (Zwerge, dweorgas, dvergar); чтобы это подчеркнуть, я и зову их «dwarves». По природе своей они вовсе не злы и совсем не обязательно враждебны, и представляют собою вовсе не подобие личинок, что плодятся в камне, но одну из разновидностей воплощенных разумных созданий. «Истари» переведено как «маги» (wizards), поскольку слово «wizard» соотносится со словом «wise» (мудрый), и, значит, с «веданием» (witting) и знанием. На самом деле они — посланники с Истинного Запада и опосредованно от Господа, отправленные именно для того, чтобы упрочить сопротивление «добра», когда Валар осознали, что тень Саурона вновь обретает форму.

Я чувствую себя сущим подлецом: я ведь знал, что вы и болеете, и на вас свалились всяческие неприятности, а я так и не написал ни разу, и не зашел, и помощи не предложил (и даже не посочувствовал). А ведь, вы не поверите, всякий день собирался! В любых глазах, кроме ваших, исполненных милосердия, я бы показался «другом» из породы тех, что обрушивают на вас свои труды, когда у вас и без того дел невпроворот, упиваются похвалами и одобрением, рассчитывают на рецензии, а едва вы начинаете сдавать, только их и видели…..

Разумеется, финансовые трудности — проблема, мне очень понятная. Настоящий отпуск должен быть не просто «оплаченный», но «больше, чем оплаченный». Готов поручиться, где-то непременно существуют фонды, предназначенные как раз для такого случая. А ежели фонды найти и «подоить» не удастся, ничто не доставит мне такого удовольствия, как выступить в этой роли. Я, например, с легкостью уделил бы 50 фунтов (и более, если жалованье мне таки повысят). Но, возможно, слова мои покажутся неуместной дерзостью. Ежели так, то забудьте их. (Могу лишь сказать, что Тринити обошелся со мной крайне великодушно, когда в первые военные годы я оказался в жутко стесненных обстоятельствах [291] , и мне хотелось бы выразить свою признательность именно так — посодействовать его самому выдающемуся на данный момент члену с супругой «на пути к солнцу».) Благослови Господь вас обоих…..

Возвращаю вашего Льюиса [292] . Высылаю также экземпляр «Энкаунтера», в котором прогремел один из оденовских залпов: примерно все то же самое, только подлиннее, чем в «Н.Й.С. таймс» [293] . «Энкаунтер» я раздобыл для вас, так что возвращать не нужно. Энты в общем и целом вроде бы имеют успех (даже у Мьюира) [294] ; но О. как критик куда лучше. Как это у меня обычно происходит, они, скорее, выросли из имени, нежели наоборот. Мне всегда казалось, что надо что-то сделать с любопытным а. — саксонским словечком ent, означающим «великана» или могучее существо давних времен — кому приписываются все древние сооружения. А если в нем ощущается еще и легкий философский оттенок (хотя в обыкновенной филологии слово «никак не связано с причастием настоящего времени глагола to be»), так меня это тоже заинтриговало.

Я безнадежно запаздываю с «Приложениями» к т. III; вечно отвлекает то одно, то другое, да и Крист. слишком завален делами, чтобы помогать с картами. Просто ничего не попишешь. Что называется, влип.

У меня только-только руки дошли глянуть на то, что там X. М. понаписали на «супере»….. Такой отзыв мог состряпать лишь человек, книги не читавший, а знающий о ней лишь понаслышке, притом что и запомнил неточно. Это «выбалтывание сюжета», разумеется, процедура дурацкая (и никому не нужная); но, по крайней-то мере, выбалтывать стоит сюжет той книги, о которой, собственно, и идет речь. Или таковы правила игры?

Опубликовать свою книгу я смог лишь с превеликим трудом (на это ушло несколько лет), и трудно сказать, кто больше удивляется результату, я сам или издатели! И тем не менее не устаю ликовать, что вера моя оправдалась: что «волшебная сказка» — на самом деле взрослый жанр, и для него вполне существует изголодавшаяся аудитория. Примерно то же самое я писал в своем эссе о волшебных сказках в сборнике, посвященном памяти Чарльза Уильямса. Но то было лишь предположение, не более — нуждающееся в доказательстве. Как давным-давно сказал мне К. С. Льюис, приблизительно в следующих словах (полагаю, я запоминаю его изречения ничуть не более точно, чем он — мои: я зачастую обнаруживаю, что мне в его работах приписываются престранные высказывания) — «если никто упорно не желает писать те книги, что нам хотелось бы читать, придется написать их самим; вот только тяжкая это повинность». Льюис — человек невероятной силы и трудолюбия, так что его «трилогия» была закончена куда раньше и при избытке другой работы; но наконец и моя более мешкотная и педантичная машина (равно как и более ленивая и менее организованная) произвела некий результат. Труда-то сколько! Я своими руками почти все это перепечатал дважды, а отдельные части — и того чаще; не говоря уже об этапах переписывания! Но я щедро вознагражден и ободрен, обнаружив, что старания мои не пропали даром. Одного такого письма, как ваше, уже достаточно — оно «даст все, о чем бы авторы радели»{207}.

Я хорошо знал Чарльза Уильямса в последние несколько лет его жизни: отчасти благодаря похвальной привычке Льюиса писать понравившимся авторам (так мы оба с Уильямсом и познакомились); а главным образом из-за того, что — нет худа без добра, — Уильямса во время войны перевели в Оксфорд. Но не думаю, что мы друг на друга хоть как-то влияли! Слишком уж мы «устоявшиеся» и слишком разные. Мы оба слушали (на квартире у К. С. Л.) пространные и по большей части невразумительные отрывки из произведений друг друга, зачитываемые вслух; потому что К. С. Л. (удивительный человек!), похоже, умудрялся ценить нас обоих. Но, думаю, мы оба находили образ мыслей друг друга (или скорее способ выражения и настрой) столь же чуждым в контексте «литературы», сколь наслаждались обществом друг друга и беседой.

Вынужден принять ваш вызов. Придется обойтись тем материалом, что я смогу предоставить к вашему возвращению. Я надеюсь, карту, без которой на самом деле никак нельзя, включить удастся.

Теперь я уже жалею, что наобещал всяческих приложений! Потому что, думается мне, в усеченном и сжатом виде они никого не удовлетворят; меня — так точно нет; а из (жуть какой уймы) писем, которыми меня заваливают, явствует, что и читатели, которым это все по душе, довольными не останутся — а их на удивление много; в то время как те, кто восприняли книгу всего лишь как «роман героического жанра» и сочли «неразъясненные перспективы» частью литературного эффекта, приложения просто-напросто проигнорируют и будут правы.

Теперь я уже совершенно не уверен в том, что тенденция воспринимать все это как своего рода грандиозную игру на самом деле так уж хороша — по кр. мере для меня, для кого такие вещи обладают слишком уж фатальной притягательностью. Полагаю, то, что столь многие жаждут «информации» как таковой или «знания» — это дань любопытному эффекту, производимому историей, когда в основе ее — тщательно и детально проработанные и продуманные география, хронология и язык. Однако, чтобы удовлетворить требования этих людей, понадобилась бы еще одна книга, размером по меньшей мере с т. I.