Чтение онлайн

Друг или предатель? Вскоре я это решу. Но пока у меня к нему оставалось еще несколько слов. Для проверки.

— Да, вот еще что, — сказал я словно по секрету, — я разгадал шифр с ящиками.

Всей правды Эдвард от меня не дождался бы, но я думал: вдруг он расскажет мне что-нибудь важное, пока мы еще были друзьями?

Я подарил Эдварду «Марию», переименовав ее в «Евангелину», как бы сестру моей «Линды-Марии», но головорезы, которые подобрались Эдварду в команду, вскоре прозвали ее «Кровавой Евангелиной». Пират Эдвард был творением моих рук, как если бы я вырезал его из дерева и просмолил. Он получил от меня не только долю добычи, но и обещание виселицы. Чего еще желать честному разбойнику? Я вложил ему в руку шпагу и сказал, что мы будем плавать корма к корме, пока не отыщем сокровище.

— Это честь для меня, — ответил Эдвард. И добавил: — Я твой слуга. — Вот так он сказал мне в тот день. — Твой личный слуга, Джон. Навеки верный. Навеки преданный. Навеки стойкий, быстрый и жестокий. Навеки хитрый. Навеки отчаянный. И навеки изворотливый, как ты. — Он взял нож, полоснул себе по ладони, потом мне. — Клянусь кровью!

Команда восторженно взревела, поднялись волны, небо нахмурилось. Эдвард прижал свою ладонь к моей, и в этот самый миг — провалиться мне на месте, если солгу! — один француз с «Марии» всплыл на гребень волны, пожелал нам попутного ветра и снова ушел под воду. Он ухмылялся, а вокруг головы у него был венец из водорослей.

Снова жар. Теперь он явился под руку с ознобом и новой напастью — нарывами.

— Долго я спал? А, Маллет?

Мы в открытом море.

Лихорадка, видно, мне родня — тоже не знает жалости.

— Это ты, Том?

Мой Том всю свою жизнь был словно парус — его так же трепало ветром. Мы с Эдвардом убили сыновей Авеля. Добрые деяния возвращаются сторицей. Брось крошки в море — и они к тебе вернутся.

Лихорадка отступила.

— Долго я был в забытьи?

В Атлантике всегда холодно об эту пору. Мы уже там.

Последний шифр? Ах да. Нет, только не его. Еще не время.

— Это ты, Маллет? Я должен кое-что тебе сказать, пока не вернулся жар.

— Звали, сэр? — спросил Маллет.

— Нет.

— Я слышал крик.

— Прилив, Маллет, прилив. Он уносит мою лихорадку, а меня тянет к берегу.

— Вам надо поесть.

— К черту, Маллет! Ты меня слышишь? К черту тебя!

Мальчишка замолк.

— Слышу, сэр, — произнес он наконец и затрусил прочь.

Я всегда полагал, да и сейчас намерен писать, что в загадке с шестью ящиками содержалось указание широты и долготы того места, где зарыто сокровище.

Определить широту — дело нехитрое. У меня есть карты, где расписана каждая параллель начиная с экватора, взятого за линию отсчета. Их кольца суживаются в направлении полюсов — оконечностей мира, где значение широты составляет девяносто градусов.

Вычислить долготу — совсем иная задача, поскольку меридианы охватывают Землю, проходя через полюса, то есть их кольца равной длины, зато расстояние между ними меняется. Долгота — штука каверзная.

Растеряй я все свои карты, широту все равно можно было б измерить, притом довольно точно — по высоте Солнца в полдень и положению Венеры в ночном небе. Любой моряк на это способен. Чтобы рассчитать долготу, пришлось бы замерять время в определенном месте. Мир каждый день встает вверх тормашками и приходит в норму, делая оборот в триста шестьдесят градусов. В сутках двадцать четыре часа, так что, если поделить эти градусы на часы, мы получим, что в час земной шар поворачивается на пятнадцать градусов.

Я всегда использовал Бристоль как точку отсчета. Следовательно, один благословенный час удаления от Бристоля отклонит нас на долготу в пятнадцать градусов, а два часа — на тридцать. Я никогда особенно не следил за картами, поскольку поплавал немало и умел прокладывать курс наугад, однако в деле с загадкой этого было недостаточно: требовалось точно установить долготу того места, где мы находимся. Я отдал приказ одного из наших пленников пикой тыкать — засекал полдни по его крикам и, твердо зная бристольское время, вскоре вычислил долготу. Жаль, бедняга не дожил — скончался от ран.

Тем не менее, даже будь у меня готовый ответ на загадку, мы все равно могли бы проплыть в милях от заветного берега, поскольку карты мои точностью не отличались. Впрочем, я твердо знал, куда отправлюсь, и потому принял следующее решение: сказать Эдварду, что мы удвоим шансы на открытие, если пройдем по одной широте в разных полушариях. Разумеется, я дал ему ложное направление, так что он не сумел бы отыскать остров, как бы ни старался. Мы должны были выйти в море, разойтись и затем встретиться у Барбадоса, чтобы сравнить карты, как объяснил я ему за бутылкой рома.

— Слушаюсь, сэр, — ответил он и кивнул. И это, по-твоему, лукавство?

Я, конечно же, не собирался вести никаких записей. Честность — пагубная привычка. Может привести к добродетели, а пират, достигший ее, считай, покойник. Его шпага теряет проворность, рука слабеет. Сказать по правде, я и не думал ждать от Эдварда исполнения уговора. Полагаю, он чувствовал, что я хочу сбить его со следа, однако виду не подал, что дело неладно, так что мы ударили по рукам и распили еще по стаканчику.

Что же такого знал Эдвард, чего не ведал я?

Он всегда что-то скрывал: значение числа «1303», смысл надписи «кровь». Я мог бы, конечно, приставить ему к горлу нож, но это слишком топорный метод, когда нужно добыть исчерпывающий ответ. Того и гляди сорвешься. Всегда лучше добиваться своего хитростью, нежели насилием. С ней, как правило, узнаешь больше.

Ах да, мой ответ на загадку с ящиками.

Сорок один — это значение широты. Иначе быть не могло, поскольку все прочие цифры уносили меня в столь дикие и необитаемые края, что не стоило принимать их в расчет. Итак, сорок один градус — такова была точная широта этого места. Пройдоха, составивший головоломку, написал, что зарыл сокровище — мою корону — на широте в сорок один градус от основания. А где находилось основание? Где еще, как не в Лондоне, — отвечу я, хотя мне и не сразу пришло это в голову.

А вот то, чего я Эдварду не сказал.

Согласно загадке, шесть деревянных ящиков были пустыми. Я предположил, что это неспроста, и не стал принимать их в расчет.

Сокровище было закопано на глубине двух метров и восьмидесяти семи в разбросе, однако зачем понадобилось рыть яму такой ширины, чтобы спрятать корону? Я поставил два этих числа рядом — «2» и «87» — и получил значение долготы в двести восемьдесят семь градусов.

Затем я взял карту и отмерил циркулем расстояние в двести восемьдесят семь градусов, но не увидел там ничего, кроме океанской синевы. Только тут меня осенило, что долготу я отмерял по Бристолю, а мир начинается с Лондона. Тогда-то я и увидел свой остров — на карте он выглядел не крупнее соринки — наверное, последнее место для того, кто пожелал бы зарыть «примечательное сокровище». Но как назывался этот остров и почему не имел обозначения?