Чтение онлайн

Если они соберутся - "что весьма сомнительно", - они не наберут и тысячи человек. А все из-за того, что простой народ не заинтересован только высшие и средние слои. А хорошо было бы привлечь на нашу сторону крестьян..." {Там же, с. 212.}.

Байрон с самого начала видел, что карбонарии были оторваны от народа, между их организациями на местах не было единства. Но, несмотря на явную неподготовленность восстания, Байрон продолжает надеяться на успех. 24 февраля 1821 года он записывает в дневнике: "План не удался - главари, военные и гражданские, - преданы, а неаполитанцы не только не выступили, но заявили П[апскому] правительству и варварам {Варварами Байрон называл австрийских оккупантов.}, что им ничего не известно!

Так вертится мир; и так итальянцы из-за отсутствия единства вечно терпят поражение...

Мне всегда казалось, что дело провалится, но я хотел и до сих пор хочу надеяться. Все, что я могу сделать деньгами, или иными средствами, или личным участием, все это я готов сделать ради их освобождения; я так и сказал им (некоторым из здешних предводителей) полчаса назад..." {Дневники. Письма, с. 226.}.

Как видно из приведенных записей, Байрон до конца был, предан делу карбонариев, хотя и предвидел их неудачу. Впрочем, неудачу он рассматривал как необходимый урок для следующих успешных выступлений против оккупантов. Оккупационные власти видели в Байроне врага, он был опасен им; и как поэт и как активный борец за свободу Италии. Власти; конфисковали перевод на итальянский язык четвертой песни "Чайльд-Гарольда". За Байроном было установлено постоянное наблюдение полиции. Он знал, что за ним идет слежка, знал, что власти изо всех сил стараются вынудить его покинуть, Италию. После провала карбонариев поэт писал в одном из писем, что в Равенне его жизнь "нельзя считать в безопасности" и что "такое положение длится уже год" {Там же, с. 281.}. К письму от 4 сентября 1821 года к Меррею Байрон приложил анонимное письмо, где ему угрожают расправой как руководителю карбонариев в Романье. "Почему меня сочли их вождем, не знаю. Вождей у них много, "имя им легион"...
– пишет Байрон. Но в то же время и не отрицает этого факта. "Однако это звание приносит больше чести, чем выгод, - продолжает он, сейчас, когда их преследуют, я обязан им помочь, что я и делаю в меру своих возможностей. В один прекрасный день они снова восстанут..." {Там же, с. 282.}.

Участие в движении карбонариев не только не прервало творческую деятельность поэта, но еще более ее стимулировало. Его дневниковые записи показывают, что работа над начатыми произведениями продолжалась, возникали замыслы новых, шла подготовка к их осуществлению. Борьба итальянского народа вдохновила его на создание трагедий из истории Италии, таких, как "Марино Фальеро", "Двое Фоскари".

Обращение Байрона к драматургии является важным поворотом в его творчестве, оно связано с углубленным пониманием трагического в жизни человека и общества. В начале 1821 года он записывает в дневнике: "Обдумывал сюжеты четырех трагедий, которые хочу написать (если жизнь и обстоятельства позволят), а именно "Сарданапала", который уже начат, "Каина", метафизический сюжет - нечто в стиле "Манфреда", но в пяти актах, возможно с хорами; "Франческу да Римини" в пяти актах; впрочем, я не уверен, что попробую взяться еще и за "Тиберия". Думаю, что я сумею найти истинный трагизм, по крайней мере мой трагизм в этой теме" {Байрон. Избранные произведения. М, ГИХЛ, 1953, с, 453.}.

За сравнительно короткий срок - с 1821 по 1823 год - Байрон написал "Марино Фальеро" "Сарданапал", "Двое Фоскари", "Каин". "Небо и земля", "Вернер", начал драму "Преображенный урод", которая осталась незавершенной.

В обращении Байрона к драматургии нет ничего неожиданного. Оно было подготовлено давним и постоянным интересом поэта к драматическому искусству.

С раннего детства Байрон отличался необычайной восприимчивостью к театральному зрелищу. В 1819 году он пишет в письме из Италии: "Не знаю, смогу ли я достаточно полно ответить на ваше письмо, ибо чувствую себя сегодня не совсем здоровым. Вчера я был на представлении "Мирры" Альфиери, где последние два акта повергли меня в конвульсии. Это не было дамской истерикой, но мучительными, судорожными рыданиями, от которых задыхаешься и которые вымысел не часто у меня исторгает. Это всего лишь второй случай, когда слезы мои лились не по реальному поводу: в первый раз их вызвал Кин в роли Джайлса Оверрича {Дневники. Письма, с. 179.}. Поэт, вспоминая юность, писал, что у него "находили хорошие актерские способности", он охотно принимал участие в любительских спектаклях, гордился своей "актерской" славой.

Театральные впечатления Байрона как бы заново оживают в итальянский период. Он вспоминает, как, будучи членом Комитета по управлению театром Дрюри-Лейн, оказался в гуще театральной жизни. Он вел переговоры с драматургами, уговаривал членов Комитета одобрить и рекомендовать к постановке ту или иную пьесу, прочитал большое число пьес ("не менее пятисот"), поступивших в театр. Впоследствии Байрон опирался на этот опыт.

Повседневное соприкосновение с современным театром позволило Байрону узнать и возможности и ограниченность его. Увиденное собственными глазами положение дел в английском, а затем в итальянском театре склоняло его к мысли не связывать со сценой свою судьбу драматурга. В предисловии к "Марино Фальеро" он заявлял: "Положение Современного театра не таково, чтобы он давал удовлетворение честолюбию, а я тем более слишком хорошо знаю закулисные условия, чтобы сцена могла когда-либо соблазнить меня. И я не могу представить себе, чтобы человек с горячим характером мог отдать себя на суд театральной публики...".

Объясняя свое нежелание видеть собственные драмы на сцене, Байрон, кроме "эмоциональной" причины, выдвигав еще другую, связанную с теорией драмы. В предисловий к "Сарданапалу" он пояснял, что стремится создать драму придерживаясь классицистского правила трех единств, то есть "правильную" драму, но, поскольку такая драматургия не популярна у публики, он считает, что его пьесы не предназначены для сцены.

Однако заявления Байрона, что он признает принцип трех единств и что его интересует создание "правильной" драмы не вызвали сочувствия даже у его благожелательных критиков. Гете заметил, что Байрон, не признававший никакие законов, неожиданно подчинился "глупейшему закону трех единств" {См.: И. Эккерман. Разговоры с Гете. М., Academia, 1934, с. 271.}.

Очевидно, в предшествующей театральной эстетике Байрон искал строгую организующую систему, которая позволяла бы так распорядиться материалом драмы, чтобы ничто на мешало раскрытию главных мыслей автора. И ему казалось, что для этого более всего подходили требования классицизма. Но поэт-романтик не мог не вступить в противоречие с жесткой классицистской регламентацией, распространявшейся не только на действие, но и на характеры героев, поэтому драматургия Байрона показывает, что правила трех единств им соблюдались избирательно: когда они мешали, он пренебрегал ими.

По мере овладения искусством драматурга Байрон уже не так категорично отрицает возможность в будущем постановок своих драматических произведений в театре - в театре, который можно назвать театром его мечты, в "интеллектуальном" или, как он назвал сам его, в "умственном театре". "Я хочу создать правильную английскую драму, не важно, для сцены или нет, это уж не мое дело, но для умственного театра [a mental theatre]" {Life, p. 525.}, - писал он своему издателю в августе 1821 года.

В 1820 году, когда в Италии назревали революционные события, Байрон писал трагедию "Марино Фальеро". Взяв сюжет из истории итальянского средневековья, он показал, как заговор против олигархии проваливается из-за того, что руководители неясно представляют, на кого опираться, как действовать.

"Марино Фальеро" - историческая трагедия. Главная проблема ее личность и народ. Решающая роль в истории принадлежит личности - так считает Байрон, но при условии, если она опирается на силы народа.

В трагедии Байрону удается создать сложный и противоречивый характер. Марино Фальеро - дож Венеции, уже старый человек, привыкший к власти и подчинению себе всех окружающих. Однако в момент осуществления заговора против Совета в нем раскрывается политик с прогрессивными взглядами который стремится покончить с врагами Венеции во имя интересов государства. Но сознание необходимости свергнуть олигархию опережает реальные условия, при которых это возможно, и в этом трагедия Марино Фальеро.

Байрон здесь не придерживался строго исторических фактов в известной степени он даже приблизил историю к событиям современности. В письме к Меррею он пишет, что предугадывает его недовольство трагедией" так как в ней есть политика.

В трагедии "Двое Фоскари", действие которой также отнесено к истории Венеции, Байрон пишет о патриотизме отдельных личностей, которые стали жертвой происков врагов. Трагедия была написана после поражения национально-освободительного движения в Италии, в 1821 году, и в ней отразились горькие чувства и мысли, охватившие Байрона и его друзей-карбонариев.

Понимание трагического предстает более сложным и углубленным в трагедии "Сарданапал". В заявлении Байрона, что он хочет в трагедиях раскрыть свое понимание трагизма, прежде всего указывается на "Сарданапала".

Легендарный царь древней Ассирии Сарданапал предается наслаждениям, беспечной жизни и не считает себя тираном, поскольку отстранился от всяких государственных дел. И в самом деле, он никому не хотел причинять зла, не вел войн и подданных своих "не гнул на постройке пирамид иль вавилонских стен", но эта доброта обернулась злом для народа. Салемен - брат жены царя в споре с Сарданапалом доказывает ему, что его "безделье, безразличие" привели к тому, что родились тысячи тиранов, которые "свирепствуют, стократ превосходя злодейства одного жестокого и властного монарха", Узнав о том, что назревает мятеж, Сарданапал винит в этом не себя, а "неблагодарных" людей, Байрон показывает, как в Сарданапале пробуждается на какое-то время другой человек - злой и мстительный: "Я обращу в пустыню владения мои..." восклицает он, проклиная людей. Поэт склонен видеть в той жизненной позиции, которую избрал Сардаиапал, особый вид тирании, ибо безразличие к судьбе страны - это тоже произвол тирана.