Чтение онлайн

Питон наконец позволил себе немного «выдохнуть». Напряжение первых дней отчасти спало: нового судилища, которого он, не смотря ни на что, опасался, не произошло. Совет вел себя мирно и даже вроде бы заинтересовался предложением человека, которого спокойно выслушал. Промаявшись несколько суток почти без сна, Питон сильно устал. Когда, наконец, стало ясно, что опасность репрессий над вернувшимися если не миновала, то пока отступила, он поддался на уговоры жены — оставил заместителем Сивого и взял «выходной». Мария Павловна, увидев осунувшееся лицо мужа, только всплеснула руками, а он, едва присев на матрац, тут же уснул и проспал сразу сутки. На другое утро Питона уже ждала большая миска свиного бульона и гороховая каша с грибами.

— Старый, ты чего с собой творишь? — жена сидела на табурете рядом с постелью и пристально смотрела, как Питон, обжигаясь, хлебает горячее варево. — Ты думаешь, мне за девочку не было страшно, а? Только сейчас за тебя еще страшней! Ты еще раз так умотаешься — тебя ни у нее, ни у меня не будет! — голос ее дрогнул, по полноватой щеке пробежала слезинка. — Вон, аж глаза ввалились...

— Маша... Ну ты чего? — Питон отложил ложку в сторону, протянул руку и тронул жену за запястье. — Машунь...

— Ешь ты, леший... — Мария Павловна чуть всхлипнула, утерла глаза. Ее пальцы опустились сверху на ладонь мужа. — Саша вон говорит, что у тебя сердце маленько пошаливает... А ты тут прыгаешь, ровно молодой.

Питон ничего не сказал, просто поглядел на жену с усталой улыбкой. И она промолчала, вздохнула только. Она все понимала.

После обеда он сел чинить свою одежду. Будучи в довоенной еще жизни походником, Питон все снаряжение и обмундировку всегда выбирал, обихаживал, а то и переделывал сам. Самому же с нею ходить... Мария Павловна, сама рукодельница, бывало, часто посмеивалась, шутливо бранясь на мужа: «Кто опять мои иголки попрятал? Леший, вертай все назад, где было!» Он, тоже шутливо, отмахивался: «Маша-растеряша... Сама потеряла, а я — ищи?» Дел сегодня было немного: на куртке рукав подшить, да подклеить ботинок — неделю назад еще арматурой пропорол голенище, пока по Верху с Малышом лазили. Хорошо, нога цела осталась... Питон как раз успел продеть в иголку толстую темно-зеленую нитку, когда по раме палатки постучали.

— Капитон Иваныч... — осторожно позвал знакомый голос.

— Я за него, — Питон поднял глаза. — Входи, Петро. Чего там стряслось?

Полог на входе откинулся, и через «порог» шагнул Петро — добытчик из Просторовской группы. Вид у него был немного смущенный.

— Ничего, Капитон Иваныч, не случилось, в порядке все. Мы тут просто нашли кой-чего. Вроде ваша? — Петро протянул руку, и Питон увидел в ней потертую армейскую панаму. Вид у нее был ну очень знакомый.

— Мое, Петь, спасибо! — Питон взял панаму, расправил. Ну, точно его, вон и шов, самолично положенный, на тулье. — А я уж думал, с концами ее потерял, ветром наверху сдуло. — Он повеселел. — Где нашли-то?

— Не поверите, Капитон Иваныч, — Петро недоуменно улыбнулся, — у гермодвери снаружи лежала, на полу. Ровно кто специально подбросил. Простор глянул и сразу говорит, мол, ваша пропажа.

— Моя, моя... И правда, чудеса. Не иначе, домовой у нас завелся, — Питон покрутил панаму в руках, потряс. Это была его панама, безо всякого сомнения, и ничего особо подозрительного в ней не было.

— Да мы тоже смотрели — вроде бы без подвохов... Фонить не фонит, и помереть от нее никто не помер, — Петро хохотнул, но как-то напряженно. — Простор велел вам снести, ваша же. Хотя по мне, Капитон Иваныч, выкинуть бы ее надо.

Питон еще раз внимательно поглядел на панаму. Хмыкнул.

— Ладно, Петро, спасибо и тебе, и Простору. Разберемся, кто это у нас тут чудит.

Добытчик улыбнулся, козырнул и вышел. А Питон отложил иглу в сторону и придвинул поближе стоячий диодный фонарик. Когда в давешний выход воздушный удар повалил почти всю группу, будто городошные чурки, на землю, он даже не заметил, куда унесло его панаму. Ветер дул в лицо, так что могло ее, конечно, и в переход занести. Однако все равно чудно. Он вышел из палатки, дошел до жерла туннеля и несколько раз тряхнул находку на сквозняке. Фонит, не фонит, а пыль повыбить нужно.

Уже идя обратно домой, Питон заметил вдруг маленькую деталь, которая для несведущего человека не сказала бы ничего, а его самого заставила внимательно прищуриться. Подкладка панамы была пришита грубоватым неаккуратным швом. Не его швом.

Так...

В палатке, за столом, он снова осмотрел найденную вещь самым тщательным образом. Помял, пробуя шов и подкладку на ощупь, — ничего. Оставалось одно средство. Питон взял со стола жены маленькие острые ножницы — ими Маша распарывала неудачные швы — и начал срезать коричневые грубые стежки. За подкладкой обнаружился кусок белой ткани, частью панамы явно не бывший. Питон вытащил его, перевернул — и увидел буквы, написанные синим химическим карандашом:

«Надо поговорить за нашу девчонку. Дело нешутейное. Сам понимаешь, добра ей ни у вас, ни у нас не будет. Жду в 20-м доме по Костромской, 3 подъезд, на этой неделе в среду, субботу и воскресенье до 4 утра. Не придешь — оставь записку в почтовом ящике номер 119. Я один буду, и ты один приходи. Увижу тебя — сам выйду. Стас».

Питон глубоко вдохнул и надолго задержал воздух в легких. Вот тебе и панама. Он еще раз перечитал записку и торопливо спрятал ее в карман. Вот уж от кого он точно не ожидал весточки... А по всему выходило, что написал эту записку Стас Кожин, всем известный как Кожан, вожак вражьего алтуфьевского стана и старинный, с довоенных еще времен, Питонов недруг.

...По образованию оба они — и Капитон Зуев, и Стас Кожин — были зоологи, даже учились когда-то вместе в Тимирязевке. Не сказать, чтобы дружили, и не сказать, чтобы враждовали, скорее, дела им особого друг до друга не было. И все было хорошо — до первой учебной экспедиции.

Так как большинство наук только по книгам не выучить, почти во всех больших ВУЗах студентов биологических специальностей летом отправляли на экспедиционную практику, изучать природу «в поле», в натурном, живом виде. Иначе какие из них специалисты? Курам на смех. Практика — дело долгое, с месяц, а база для нее обычно — глухой угол при заказнике или заповеднике, где природа нетронутая. Так и уехал тогда весь их курс в Мартыновку, за двести километров от Москвы. Старые, еще двадцатых годов прошлого века, домики из толстых бревен, озера проточные, лес густой...

Студенты заселили биостанцию, начались бесконечные походы на сбор гербариев, ловлю насекомых, наблюдение птиц. А под боком у станции — само село Мартыновка. Большое село, из конца в конец идти минут двадцать. Каждое лето у жителей Мартыновки, с тех самых былинных двадцатых годов, приезд студентов — развлечение. Старшим забавно посмотреть на чудных людей, смешно машущих сачками посередь покоса, бранящихся латынью, но с выпученными глазами глядящих на самую обычную корову. Да и самогонки студентам завсегда можно продать... У молодых же — свое веселье. Девчонкам танцы — студенты под вечер вечно музыку гоняют новую, парням — за городскими девицами поухлестывать, да перед ребятами из города пофорсить, а то и рожи им начистить — мол, знай наших, худорода городская! Настоящие-то мужики, они знамо дело где — в деревне! Извечное соперничество, в песнях прославленное... Все это за почти восемьдесят лет стало традицией. А вообще, всякое за это время бывало — и пожары лесные вместе тушили в заказнике, и враждовали так, что только пух и перья летели. И никогда не угадаешь, чем кончится очередное лето.

В тот раз все началось с того, что Стас Кожин как раз собрался за самогоном. За первую неделю все привезенное с собою «топливо» кончилось, а брать резко, раза в три, подорожавшую с приездом студентов водку в «чипке» было слишком накладно. Дождавшись вечера, Стас пошел «на дело», благо идти было недалеко — ближайшая «самогонная изба» стояла минутах в десяти от биостанции. И он пошел в чем был, понадеявшись на вечерние потемки, — а были на нем тертые джинсы, майка с «Алисой», напульсник с шипами и заклепками... Плюс — для комплекта — длинный рокерский хайр, стянутый на затылке резинкой в хвост. Пока бродил по ночному уже селу, наткнулся неожиданно на двух слегка «веселых» деревенских, которым вид городского сразу не глянулся. Слово за слово, «не так летишь, не так свистишь»... Кожин, сам по происхождению деревенский и жизнью городской-неформальской уже тертый, быстро смекнул, к чему дело движется, и, с лету треснув первого блюстителя патриархальной моды по физиономии, увернулся от второго и ринулся обратно.