Чтение онлайн

Приближалась годовщина терактов; высокопоставленные лица, родственники погибших и репортеры хлынули к нам водопадом, и с каждым днем их становилось все больше. Напротив большой комнаты, где проводились пресс-конференции, находился мой рабочий стол, и я понимала, что нужно выглядеть и вести себя профессионально… но если честно, мне было все равно. Отчасти потому, что никакой я не профессионал, но в большей степени из-за этого треклятого телефона.

Когда Джулия Чайлд работала на Цейлоне, на ее рабочем столе вряд ли стоял телефон. И международная линия в те времена на Канди вряд ли была подведена к каждому дому. А вот мой телефон трезвонит без остановки. У меня восемь линий — а это непрестанно мигающие красные лампочки. Иногда по четыре, а то и по пять человек одновременно ждут на линии. Я разговариваю с людьми, которые на меня орут, я терпеливо выслушиваю одиноких стариков — это хуже всего. Ну что я могу объяснить старушке со Стейтен-Айленда, которая не выходит из дома, но убеждена, что знаменитый архитектор украл у нее идею мемориала, потому что его макет, который она видела в газете, как две капли воды похож на хрустальное пресс-папье на ее комоде? Не могу же я сказать: «Спасибо, мы примем к сведению, что у вас не все дома, до свидания!» А ведь присылают еще проекты высоченных шпилей в форме молитвенно сложенных ладошек и макеты, построенные из палочек от леденцов, бумажных стаканчиков и раскрашенных ватных шариков. И все эти экспонаты должны быть тщательно заархивированы и каталогизированы — видимо, для какой-нибудь выставки отстойного искусства для умалишенных.

Иногда становится совсем невмоготу, и тогда я готова на все наплевать и попросту разреветься. Полагаю, от демократа с радостью ждут подобной сентиментальности, и, если повезет, окружающие лишь покачают головой и отправят меня домой за холодным компрессом. Но у меня есть определенная репутация, которой нужно соответствовать. Я не плакса — по крайней мере, на работе. В офисе я поддерживаю образ крутой и суровой служащей веймарской эпохи — бумажные порезы, убийственный сарказм и темные круги под глазами. Я не плачу, я вздыхаю, когда меня просят принести очередную упаковку салфеток для убитой горем вдовы, или в изнеможении бьюсь головой о стол посреди телефонного разговора с женщиной, которая уже неделю не выходит из квартиры и даже с кресла встать не может, а ведь раньше была танцовщицей, а вот теперь она не может оплатить медицинские счета и думает, что на месте «нулевой отметки» нужно построить не что иное, как точную копию Всемирной ярмарки тысяча девятьсот тридцать девятого года. Вместо того чтобы плакать, я отпускаю ехидные замечания в адрес стариков, что присылают нам стихи под названием «Ангелы 911». Так протекает мое рабочее время. Жестокий цинизм вызывает чувство вины, а когда его слишком много — разлагает душу.

Четырехдневный визит родителей окончен, и я посадила их на рейс до Остина, где жизнь легка. К тому моменту все мы уже мучались от спазмов в голове и животе, которые неизбежно возникают, когда твои родители приезжают в Нью-Йорк. Все эти дни я мечтала о встрече с книгой Джулии Чайлд как об избавлении, и стало ясно, что с моей жизнью что-то не так. Накануне их отъезда мы ели на ужин курицу с эстрагоном и смесью из разных салатных листьев, и я очень гордилась тем, что на приготовление ужина я израсходовала меньше пачки сливочного масла.

Хитклиф остался в Нью-Йорке — он устроился на работу. Мне было не совсем ясно, как это произошло. В последние несколько дней ему постоянно звонили на оба его сотовых телефона. Он никогда не делился с нами содержанием своих разговоров, но после одного из них отвел меня в сторонку и тихо спросил, нельзя ли ему какое-то время пожить у нас на диване. Ему предложили работу на выставке косметики в Джевитц-Центре. Работа на первый взгляд неподходящая для Хитклифа, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что он будет продавать мыло и лосьоны, изготовленные на основе молока кашмирских коз, которых он целый год пас в Тоскани. Вот такой он, наш Хитклиф.

Оказывается, в виртуальном мире по мне соскучились. Девушка по имени Крис поместила комментарий к моей записи о курице с эстрагоном. «Слава богу, вы вернулись! Я уж думала, вы умерли!!! Я так скучала!» На работе я полдня таяла от радости, что у меня появилась постоянная читательница по имени Крис, ведь в реальной жизни я не знала никого с таким именем. Но потом до меня дошло, что, вообще-то, эта Крис вполне может оказаться отпетым маньяком! Но мне все равно было приятно, что кому-то нравится моя писанина, и после всей этой катавасии с родителями и этим чертовым переездом я вернулась к своему кулинарному проекту с особым энтузиазмом. Я начала с малого — яйца-пашот, простой супчик. Но вскоре почувствовала, что готова взяться за что-то посложнее. К примеру, за бифштекс с соусом из говяжьей мозговой косточки.

Первой сложностью в приготовлении этого блюда стала покупка этой самой косточки. Возможно, в шестьдесят первом году, когда книга «Искусство французской кухни» Джулии Чайлд вышла в свет, мозговые косточки свешивались с каждого дерева — такие жирненькие елочные игрушки. Но на дворе был не шестьдесят первый год, я жила не во Франции, и потому задача оказалась не из простых. Я жила в Лонг-Айленд-Сити, а в Лонг-Айленд-Сити мозговые косточки попросту не водились.

Не водились они, как выяснилось, и в Нижнем Манхэттене. В Нижнем Манхэттене были винотеки, сырные бутики и очаровательные маленькие бистро, но, поскольку большинство модников, населяющих этот далекий от нас центральный район, предпочитали еду, которую по-вампирски можно просто схватить и высосать на ходу, мясники здесь тоже не водились.

Тогда я подключила Эрика. Вечером после работы он поехал в «Асторию» [17] . Эрик полагал, что в этом квартале непременно найдутся лавки, которые держат настоящие эмигранты, а настоящие эмигранты должны понимать всю прелесть хорошей мозговой косточки. Однако оказалось, что настоящие эмигранты давно переняли современный образ жизни; поиски Эрика обернулись провалом.

Хитклиф заканчивал работу на выставке только после семи, а я в этот вечер должна была вернуться домой в девять. На ужин я готовила жареного цыпленка по рецепту Джулии. Для соуса требовалось измельчить желудок, и я вдруг поняла, что не знаю, как он выглядит. Я знала, что внутри курицы обычно есть мешочек с потрохами и желудок должен быть где-то там. Печенку я кое-как опознала, но что именно было желудком среди оставшихся внутренностей, так и осталось для меня загадкой. (Прочитав мое нытье на эту тему, отец Эрика позвонил мне и внес ясность: желудок — это такая штука, похожая на два сердечка, соединенных вместе; сердце выглядит как половинка желудка.)

На следующий день Эрик с Хитклифом объединили силы. После работы мой муж отправился на электричке в Верхний Ист-Сайд, а братец — в Ист-Виллидж. Но обе мясные лавки — «Лобелс» и «Оттоманелли» — к тому времени, когда мои преданные охотники за мозговой костью добрались туда, были уже закрыты. Видимо, мясники строго соблюдают правило «сна красоты». Правда, брат успел заскочить в зоомагазин перед самым закрытием и купить мышей для кормления нашей ручной змеи по имени Зу-зу. Всякий раз, когда Хитклиф приезжает к нам, я, пользуясь случаем, сваливаю на него обязанности по кормлению змеи. Этого пятифутового шаровидного питона подарил мне он, когда я еще училась в колледже и считала, что все должны иметь домашних животных. После этого я решила, что именно он и должен нести кармическую ответственность за всех тех грызунов, которые за десять лет были принесены в жертву змеюке. Я вернулась домой около десяти, заказала пиццу и рухнула на диван. Эрик разбудил меня на полминуты, чтобы я сняла линзы. Будить меня, если я заснула на диване, — занятие не из веселых.

А потом наступило одиннадцатое сентября две тысячи второго года. Я встала в пять утра и к семи была уже на работе. Все утро провела на ногах. Стоя в углу битком набитого зала для пресс-конференций и выслушивая сладкоречивых, полных энтузиазма политиков, я пыталась определить, куда смотрит Нейт: на меня или куда-то в пустоту. Потом пришлось долго стоять на площади возле нашего здания. На противоположной стороне улицы, где раньше возвышались две башни… а теперь зияла яма, в скорбном молчании собрались родственники погибших. В микрофон зачитывали имена всех, кто погиб в терактах. После двенадцати настало время пригласить гостей в семейную комнату.

Раньше в этом помещении на двадцатом этаже был конференц-зал, но теперь его переоборудовали, поскольку окна его выходили на место гибели чьих-то братьев, сестер, мужей и сыновей. Стены от пола до потолка были увешаны фотографиями, стихами, цветами и памятными вещицами. Здесь была книга посетителей, много диванов, игрушек и настольные игр для детей. Кроме того, в семейной комнате они могли спокойно побыть рядом с местом гибели своих близких, не подвергаясь нападениям навязчивых торговцев кепками с эмблемой пожарного управления Нью-Йорка и туалетной бумагой с Усамой бен Ладеном или же туристов, позирующих перед камерой на фоне ограждения, будто они находятся на плотине Гувера. Я никогда не любила кладбища и, глядя вниз на эту зловещую яму, думала отнюдь не о Боге, ангелах или тех, кто упокоился на том свете; нет, у меня перед глазами были лишь куски человеческих тел. И я понять не могла, как люди, потерявшие близких в этой зияющей яме, вообще могли смотреть на нее.

После утренней мемориальной акции все пошли в семейную комнату и снова стали смотреть на яму. Родственники принесли с собой еще больше фотографий и стихов и прикалывали их булавками к стенам. На стенах скопилось столько этого добра, что тем, кто пришел впервые, негде было поместить фотографию и понадобилась помощь в поисках свободного места. Аккуратно сдвигая чью-то фотографию на полдюйма влево, а чью-то — на дюйм вправо, я втискивала между ними снимок, привезенный миниатюрной женщиной из Эквадора, чей сын в тот роковой день мыл окна в ресторане башни, откуда открывалась панорама Нью-Йорка. Тем, кто раньше не был здесь, приходилось нелегко: не только потому, что все стены были уже завешаны или они никого здесь не знали, в отличие от тех, кто приходил сюда чаще, но и потому, что со дня трагических событий они впервые приехали сюда — кто-то ехал из-за границы и плохо говорил по-английски, а у кого-то были непростые отношения с погибшими близкими. Так что я раздавала салфетки братьям-гомосексуалистам из Германии и воду в бутылках чудаковатым английским тетушкам, которые смущенно похлопывали по спине рыдающего вдовца из Белиза. Таковы были обязанности младших служащих на годовщине трагедии одиннадцатого сентября — ну, по крайней мере, некоторых из нас. Этим занимались секретарши, но не стажеры из отдела городского планирования, не девчонки-пиарщицы и не ребята из отдела программного планирования. Только женщины, и ни одного мужчины, — именно женщины целыми днями подносили кнопки, ручки, воду, салфетки и ключи от туалета в коридоре. Может, оттого, что все наши начальники — республиканцы, они твердо убеждены в том, что женщины от природы деликатны и чувствительны, и это несмотря на то, что их собственная компания изобиловала примерами, опровергающими этот стереотип. А может, они просто понимали, что двадцатипятилетние мальчики из «Лиги плюща» вряд ли сумеют правильно оценить ситуацию, если их отправят разгребать эмоциональные завалы.