Чтение онлайн

— Нет, я об этом не слышала.

— Какое-то время я боялся, что он на меня донесет. Смешно, а? Он всегда так ратовал за новояз и казни. А перед самым отъездом ходил и всем рассказывал, что скоро саму идею свободы упразднят и люди даже не смогут подумать о ней и вообще ни о чем подумать, потому что мыслей не будет вовсе. И он так это говорил, как будто ему нравилось!

— Я бы не возражала вообще не думать.

— Ты мечтаешь не об этом, — с отсутствующим видом произнес Амплфорт. — Знаешь, если бы я думал, что мои злосчастные ноги не подведут, я бы не раздумывая сорвался вслед за ним. Тогда кое-что из этого, — он поднял блокнот, — можно было бы сохранить.

— Нет, правда, не желаю думать, — сказала Джулия. — Не хочу.

— Я сказал, что верю в свою работу в министерстве. Но это неправда. Не верю. Совершенно! Они все — проклятые вандалы. Факт. Даже если в стихотворении нет ничего такого, они все равно меняют слова здесь и там, и дальше — больше, просто для того, чтобы превратить прекрасное в безобразное, чтобы это било по мозгам, как колотушка, чтобы бабочка стала тараканом. Нет, сумей я сохранить хоть одно из этих стихотворений, меня бы не волновало, что за это придется умереть.

И тут Джулия погрузилась в мрачное изнеможение. Она увидела, как Амплфорт с переломанными костями и без зубов ползает по полу в кафе «Под каштаном». Она наблюдала, как ему стреляют в затылок, как за ноги выволакивают на улицу.

Посмотрев на часы, Джулия состроила гримасу:

— Ну надо же, какая досада! Мне пора бежать. А я так надеялась, что смогу услышать еще одно стихотворение.

В ту ночь ей снилась Евразия. Она и Вики плыли в лодке контрабандистов, скрючившись, как в сырой скорлупке. В уплату гребцам Джулия пообещала прочесть одно из стихотворений Амплфорта, но не смогла вспомнить ни единой строчки. Вместо этого она декламировала пятую добросторию из «Мыслей Старшего Брата», но знала, что обман вскоре раскроется. Хуже того, она путала слова, и Вики пришла в ужас от ее глупости.

Затем в лодке каким-то образом оказался сидящий на веслах О’Брайен, с оголенной грудью и подвижными мышцами. Он по-хозяйски окинул взглядом Джулию. В лунном свете четко обозначились его черты. А других гребцов уже не было. Вики тоже исчезла; она благополучно высадилась на евразийский берег, откуда не могла видеть, чем занимаются в лодке Джулия и О’Брайен. Этого вообще не мог видеть никто и ниоткуда. Их бросало по морю, и только Луна сияла, озаряя их наготу.

С наступлением июля столичный город охватила удушающая жара. В сумерках пролы массово выволакивали матрасы на улицу, спасаясь от жары и клопов, и каждый день десятками получали тумаки от патрулей за то, что сняли рубашки. Люди всех классов собирались вокруг фонтанов, чтобы ополоснуть лица и руки. У общественных бань выстраивались такие очереди, что любому, занятому настолько же, как Джулия, делать там было нечего, и книжечка банных талонов, которую вручил ей Уикс, оказалась совершенно бесполезной. Как всякой девушке из общежития, Джулии приходилось мыться у раковины при помощи фланелевой тряпицы.

Вместе со всеми Джулия лихорадочно готовилась к Неделе ненависти. Отдел литературы прервал издание романов и круглыми сутками трудился над брошюрами о евразийских зверствах. После работы начинались заседания бесконечных комиссий: требовалось подготовить необходимые марши, военные парады, митинги, лекции, кукольные представления, выставки восковых фигур и даже потешные морские сражения на Темзе. Как механик, Джулия была очень востребована при сборке заводных фигур евразийских солдат, способных нацеливать свои автоматы в разные стороны с высоты фестивальной платформы на колесах. В этот же год лито получил право изготовить чучело Голдстейна для Праздника ненависти, организуемого миниправом; чтобы обеспечить сходство чучела с оригиналом, требовались бесконечные согласования.

Перед 21-м общежитием стояла задача посложнее: для районного Праздника ненависти девушки должны были изготовить приемлемого вида манекен ренегата Эттли [9] . Хотя Эттли неизменно фигурировал в списках предателей, его муляж показывали только на Неделе ненависти — и тут же сжигали. Воспоминания девушек о предыдущих версиях Эттли изрядно разнились — была у него борода или нет, плотный он или худощавый. Препирательства длились за полночь, участницы ложились спать поздно и в дурном настроении; споры разрешились лишь в тот день, когда в общежитие с радостным воплем примчалась Эди, размахивая свежим номером «Мейл», которая на первой полосе опубликовала параметры всех традиционных муляжей для Недели ненависти.

Вплоть до праздничной недели улицы погружались в хаос, который в этом году наступил даже раньше обычного. Недели за три каждый второй фасад размалевали лозунгами с пожеланиями смерти разным деятелям, от Голдстейна до «лжеботаников». На каждом шагу висел новый плакат года с изображением грозного евразийского солдата — и, как водится, подвергался вандализму со стороны лояльно настроенных граждан: солдату отрывали голову, добавляли фингалы, заштриховывали углем зубы или пририсовывали пузырь со словами «Я подлый трус». В проловских районах у каждого такого плаката появлялась дыра в паху: вначале подростки изображали там крошечный пенис, а потом более зрелые граждане вырывали из плаката треугольные лоскуты.

Неделю ненависти обычно приурочивали к традиционному летнему блицу, который в этом году тоже начался на несколько недель раньше. Бомбежки участились, число погибших росло, новости показывали главным образом трупы и разрушения. В Степни ракета попала в кинотеатр во время вечернего сеанса, и сотни людей сгорели заживо. Массовая похоронная процессия затем переросла в марш протеста. Джулия въехала в толпу на велосипеде, и когда мальчишки-пролы из хвоста марша стали забрасывать ее комьями грязи, сочла за лучшее унести ноги. Следующим утром ракета упала на пустырь, служивший детской площадкой, и разорвала в клочья с полсотни ребятишек. В тот день до верхних этажей миниправа доносились голоса протеста — потусторонние вопли, напоминающие дикий вой, какой обычно летит с открытой спортивной арены. В те же дни за чертой города прогремели сильнейшие взрывы, — и не смолкали дольше обычного. Первый случился рано утром, после чего весь город затянуло дымкой, сквозь которую мрачно багровел рассвет. Поговаривали, что вернулась эпоха атомных бомб, но телекраны об этом умалчивали.

Днем и ночью по главным улицам проходили как спонтанные, так и запланированные марши. По пути из одной точки города в другую Джулия присоединялась к протестам против — вообще-то, она не всегда утруждала себя выяснением, против чего именно, — на которых с вожделением выкрикивала лозунги и махала любым знаменем, какое совали ей в руку. Когда демонстранты собирались громить указанный стражами порядка магазин, она с радостью швыряла кирпичи в витрину. А если ей вручали книгу — книга тут же летела в услужливо разожженный костер. Кому не нравится сладкозвучно-истеричный звон бьющегося стекла? Кому не нравится стойкий запах бензина и ослепительный блеск пламени? Где бы ни оказалась Джулия, кто-нибудь непременно совал ей бутылку джина: норму отпуска временно увеличили втрое, поэтому она, как и все, с утра до вечера ходила навеселе, а то и откровенно пьяная. Вместе со всеми она распевала на улицах новую Песню ненависти. Это была упрощенная версия песни прошлых лет, не обремененная ни мелодией, ни текстом. Звучала она так:

Но ненависть как таковая пока еще ускользала от Джулии. Чувства, которые передавались ей в толпе, сводились к волнению и физическому наслаждению от выкриков и размахивания кулаками — чем не радость танца? Остальные в большинстве своем заряжались, похоже, теми же эмоциями. Они разрушали и пели с блаженными улыбками, обнимались, громко смеялись шуткам. Люди могли требовать повешения всех членов голдстейнова братства, охотно стягивались к местам публичных казней, ликовали вместе с остальными, но потом — ничего личного — расходились по домам в предвкушении ужина.