Чтение онлайн

— Это безумие, — полушепотом произношу я. — Все это… неправильно.

Черты его лица ожесточаются.

— Кому знать лучше, как не мне, — шепчет он.

Волны ненависти исходят от него. Ненависти ко мне и к самому себе.

— Но вы считаете это сумасшествием, потому что я грязнокровка, в то время как я думаю, что это неправильно из-за того, что слишком многим мы причиняем боль. Рону, вашей жене… и друг другу.

Его губы растягиваются в тонкую нить, и он смотрит на меня так, словно старается понять, но не может, потому что ему чуждо беспокойство о чьих-то чувствах, кроме собственных.

— Мы никому не делаем больно, грязнокровка, — бормочет он. — Никто, кроме нас, не знает правды.

Грустно качаю головой. Никто и никому…

— А как же мы? — голос все-таки срывается. — Как насчет того, что мы оба страдаем? Разговаривая сегодня с вашей женой, которая была так добра ко мне, я думала лишь о том, как мы… вы и я…

Осекаюсь на полуслове, видя, как он крепко сжал кулак. Я не должна была заговаривать об этом. И пусть он больше не гасит свечи прежде чем прийти ко мне, дабы доказать себе, что он ничего не боится, но все же он еще не готов открыто говорить о том, что между нами происходит.

— Вы понятия не имеете, как я себя чувствовала. Словно я грязная шлюха, — от унижения слезы застилают глаза.

Что-то необъяснимое происходит в этот момент между нами. Что-то, очень похожее на то, что я чувствовала, когда давным-давно призналась ему, что боюсь возвращаться в свою комнату, потому что Долохов может снова прийти ко мне.

— Я не виноват, что ты так себя чувствуешь, — его губы едва шевелятся.

— Конечно же, это не ваша вина! — язвительно бросаю я, слезы текут по щекам, но мне уже все равно, меня затопили злость и унижение.

Он глубоко вздыхает, пытаясь справиться со вспышкой ярости, полыхнувшей в глубине его глаз.

— И в чем, позволь узнать, — с угрозой в голосе шепчет он, — моя вина?

— Каждую ночь вы приходите ко мне и берете то, что хотите, — всхлипывая, выдавливаю из себя. — Вас не волнует, что я чувствую, вы просто не оставляете мне выбора. Никогда.

— А с чего бы мне заботиться о твоих чувствах? — ядовито спрашивает он, мерзко улыбаясь. — Ты же просто грязнокровка, — вещь! — и значишь для меня не более, чем какая-нибудь безделушка.

— Вот значит как, — мой голос дрожит. — Я для вас просто забава, и, когда вы найдете себе новое увлечение, секс с грязнокровкой будет считаться пройденным этапом, да?

Он молча смотрит на меня так, словно я говорю вещи, которых он не желает слышать.

Смотрит и не отводит взгляд.

— Это одна из главных причин, по которым вы хотите меня? — решаюсь задать вопрос. Шепотом. — Потому что я грязнокровка?

— Что? — он угрожающе прищуривается.

Мой вдох такой глубокий, что на мгновение мне кажется, легкие не вместят столько воздуха и попросту лопнут.

— Долохов… перед тем, как мы его убили, сказал, что вы хотите меня, потому что я грязнокровка, а это единственное, что для вас запретно, — предательские слезы жгут глаза. — Действительно ли то, что… происходит между нами, следствие вашего каприза?

— Конечно, нет! — шипит он, теряя все свое самообладание. — Ты серьезно думаешь, что я так плохо себя контролирую?

Смысл его слов начинает доходить до меня. Он сказал… он хочет меня вовсе не поэтому.

Тогда, почему?

— Что во мне особенного? — мой голос немного громче, чем самый тихий шепот. — Нарцисса… ваша жена такая красивая, а Беллатрикс такая яркая… но вы хотите меня, грязнокровку. Почему?

Какое-то время, кажущееся вечностью, он смотрит на меня, обдумывая мои слова, оценивая меня. Его глаза, как темные омуты, затягивают меня, проникая в самые сокровенные уголки души, и меня начинает потряхивать от этого глубокого взгляда. Он будто пытается отыскать во мне что-то, к чему его так неумолимо влечет, что он не может сопротивляться и готов предать все, во что раньше неистово верил.

Вздохнув, он окидывает меня взглядом сверху вниз и вновь смотрит мне прямо в глаза. Затем делает шаг вперед, и еще один, медленно сокращая расстояние между нами, пока не оказывается достаточно близко, чтобы протянуть руку и заправить мне за ухо выбившуюся прядку волос. И все это время он не прерывал зрительного контакта.

— Не знаю, — выдавливает он. — Разве я не говорил это уже тысячу раз?

Но Долохов же говорил, что это так… соблазнительно для Люциуса — знать, что сама чистота и невинность спит абсолютно беззащитная в соседней комнате…

По коже бегут мурашки от воспоминаний, но я все равно не прекращаю думать об этом. Не так уж и безрассудна мысль о том, что для того, кто всю жизнь провел во тьме, малейший лучик света и чистоты будет более, чем притягателен. Или я не права? Способен ли тот, чья душа чернее ночи, хоть раз в жизни пожелать чего-то хорошего?

Перебирая пряди моих волос за ухом, он не может — или не хочет? — отводить взгляд.

— Ты не шлюха, грязнокровка, — он говорит так тихо, что мне приходится изо всех сил напрягать слух. — Я не поставлю тебя на одну ступень со своей свояченицей.

У сердца словно выросли крылья, и оно воспаряет в небо, но следом — ухает куда-то вниз, когда я осознаю, что это только слова. Мне нужно больше.

— Тогда почему вы не желаете обращаться со мной, как с человеком? Спорю, с Беллатрикс вы вели себя лучше, потому что она чистокровная.

Он подходит еще ближе, если такое вообще возможно.

— Ты слишком много взвалил на меня, Люциус, — я так устала, и мне уже плевать на рвущиеся наружу рыдания. — И после всего, что ты сделал со мной, ты обращаешься со мной, как со шлюхой.

Черты его лица заметно искажаются, словно мои слова поразили его в самое сердце, оставив жгучую рану, каких он оставил уже сотни на моей измученной душе.

— Мне это не нравится так же, как и тебе, — со вздохом признается он. — Никогда не думал, что так все обернется.

Он сильнее прижимается ко мне, буквально вдавливая меня спиной в стену, и у меня перехватывает дыхание от его близости. Но я нахожу в себе силы сказать:

— Мы должны остановиться, — голос насквозь пропитан отчаянием. — Немедленно. Пока не стало слишком поздно.

Он наклоняется, и я почти чувствую касание его губ, вижу каждую морщинку на его лице так ясно, как могу видеть его душу, как бы он ни старался укрыть ее от меня.

— Слишком поздно, грязнокровка? — он облизывает пересохшие губы. — Этот мост мы сожгли уже очень давно.