Чтение онлайн

— Знаю! — отчаяние захлестывает меня, словно цунами. — Знаю, и никогда не смогу забыть это.

Он недоверчиво смотрит на меня, а затем отворачивается и принимается нарезать круги по комнате.

— Я только… просто понять не могу! Как ты можешь… даже… он же тебе в отцы годится…

Он прячет лицо в ладонях. У меня сердце кровью обливается, и я плачу так, как не плакала с той самой ночи, когда погибли родители, потому что… Боже, я уничтожила его сегодня.

Несмело подхожу к нему, протягивая руку.

Но он сбрасывает мою руку, шарахаясь прочь и глядя на меня с такой ненавистью…

— Не трогай меня! — шипит он. — Ты чертова предательница, Гермиона! Я не хочу, чтобы ты прикасалась ко мне!

Ни одна пощечина Люциуса, ни одно Круцио не причиняли мне столько боли, сколько эти слова.

Новый поток слез, и я пытаюсь сдержать рыдания, зажав рот рукой.

Его глаза блестят, и он отворачивается.

— Послушай, — я с трудом выдавливаю слова, мучаясь от невыносимой агонии. — Пожалуйста, просто выслушай меня…

— Зачем? — он вновь поворачивается ко мне: его глаза мечут молнии. — Почему я должен слушать тебя?

Его слова — как нож в сердце, но я продолжаю:

— Потому что ты должен понять, — шепчу я. — Должен знать, почему… просто выслушай меня. И когда я закончу, можешь ненавидеть меня, отречься от меня, вычеркнуть из своей жизни навсегда, но для начала я расскажу, почему делаю это.

Несколько мучительных мгновений он смотрит на меня, а затем отрывисто кивает, хотя весь его вид говорит: он едва сдерживается, чтобы вновь не накричать на меня.

Глубоко вздыхаю, пытаясь привести в порядок хаотично мечущиеся мысли. Я должна все объяснить…

Но как? Ведь я сама едва понимаю, что происходит.

Начало. Начни с самого начала.

Опять вздыхаю и говорю:

— Когда меня только схватили…

Господи, как же трудно сейчас вспоминать об этом. Прошло уже столько времени, словно другая жизнь.

Что мне рассказать? Должна ли я рассказать, как он нес меня на руках через лес? Как заставил распороть себе бедро? Как не мог смотреть мне в глаза после того, как пытал меня?

Нет. С начала.

— Когда меня только схватили, он пытал меня часами, — голос натянут, как струна, твердый и ровный тон. — Ему нужны были ответы, и он ни перед чем не останавливался, вытягивая из меня информацию.

Рон будто хочет что-то сказать, но не решается. Поэтому я продолжаю:

— Я просила его… умоляла прекратить, снова и снова, но он был непреклонен. Он просто делал свое дело, повторяя раз за разом, что я грязнокровка и должна заслужить его милосердие, смирившись со своим статусом. И все же временами мне казалось…

На мгновение останавливаюсь, раздумывая… нет, он должен знать. Он заслуживает того, чтобы знать.

— Порой я замечала что-то — что-то в его взгляде, — когда молила его прекратить мучить меня…

Рон горько усмехается, не веря мне.

— Наверное, это его заводило, — бормочет он. — Вероятно, он испытывает кайф, истязая молодых девушек, пока они не начнут молить его о пощаде…

— Нет! — в отчаянии кричу я. — Нет, Рон, послушай же меня! Все было не так! Он будто… в его глазах мелькала жалость, но он пытался отвергать это.

Он судорожно вздыхает и, сложив руки, смотрит на меня непроницаемым взглядом.

— М-м-м… и это вылилось в то, что я видел? — скептически спрашивает он. — Все вдруг изменилось! Он сказал, что прекратит издевательства, если ты с ним переспишь? Иного я и не ждал от такого типа…

— Нет! — хотя, возможно, ложь намного облегчила бы мое положение, но я не собираюсь больше лгать ему. — Нет, Рон, послушай меня, пожалуйста. Он… я уверена, он не думал обо мне… так. По крайней мере, не вначале, — лицо заливает краска, и я начинаю заикаться. — Потому что, когда Беллатрикс и Долохов присутствовали на одном из моих допросов и подбивали его… раздеть меня, он отказался, сказав, что его тошнит только от одной мысли об этом, я мол грязнокровка и все такое.

— Не называй себя так, — тихо шепчет он.

Повисает плотная тишина, Рон смотрит в пол, но мне становится немного легче от осознания, что он не настолько сильно ненавидит меня, чтобы называть грязнокровкой.

А вот Люциус… его вообще не волнует, насколько часто он использует это слово.

— Продолжай, — натянутым голосом.

Глубоко вздыхаю.

— Когда мы прибыли сюда… всё изменилось, — я с трудом подбираю слова. — Я… мне удалось достать нож, когда мы приехали, и я… я пырнула Люциуса ножом.

Рон молчит. Еще пару месяцев назад он бы откликнулся на эту новость, но сейчас это уже неважно.

Он не смотрит на меня.

— После этого все изменилось, — шепотом продолжаю я. — Он запер меня в камере в подземельях: хотел наказать за то, что я сделала…

Спотыкаюсь на полуслове, потому что именно в тот момент происходящее потеряло всякий смысл даже для меня.

— Я… я не знаю, в какой момент все изменилось, просто… он постоянно был со мной. Всегда.

Боже, как же мне объяснить ему?

Он не смотрит на меня.

— Не знаю как и когда, но это случилось; мало-помалу, но что-то менялось. Иногда он как бы невзначай касался моих волос или лица. А когда как-то раз Долохов пришел ко мне в комнату и хотел… попытался… Люциус спас меня. Он сказал, что чистокровный не должен марать руки о грязнокровку. А на следующий день Волдеморт заявил, что я больше не нужна и Люциус может убить меня, а он не стал делать этого.

— О-о-о, — Рон поднимает на меня взгляд, — он так много сделал для тебя, не так ли? — в его голосе звенит ярость. — Например, убил твоих родителей. Ну да, он на все способен ради тебя…

— Нет, Рон, послушай, он правда сделал это ради меня! Звучит глупо, но он сделал это, чтобы спасти меня; об этом я узнала потом. Волдеморт предоставил ему выбор: либо Люциус убивает меня, либо моих родителей. И он сделал свой выбор — Господь свидетель! — я ненавижу его за это всей душой, но он убил их, чтобы спасти меня…

Рон одаривает меня тяжелым взглядом, и, судя по всему пребывает в полной уверенности, что я тронулась умом.

— То, что ты видел в Омуте, — меня пробирает дрожь, но я должна это сказать, — то, как он… когда он касался меня, а затем ударил… это было в ту ночь, когда мы вернулись из твоего дома, где вместо того, чтобы преследовать Гарри, он последовал за мной. Именно тогда я начала понимать…