Чтение онлайн

Босуэлл скорее умер бы, нежели признал, что следовал примеру Дандаса. Некоторые из отличий между ними по-прежнему бросались в глаза. В 1763 году Босуэлл «с огромным воодушевлением» в первый раз встретился со своим героем, доктором Сэмюэлом Джонсоном. Босуэлл представился, сказав: «Я действительно шотландец, но с этим ничего не поделаешь». Эти слова дали Джонсону возможность уколоть его, которой доктор немедленно и воспользовался: «Как я вижу, сэр, с этим очень многие ваши соотечественники не могут ничего поделать». Впоследствии они стали лучшими друзьями, хотя это лишь усилило раболепное англофильство Босуэлла. И все же при случайной встрече с Дандасом в Лондоне именно Босуэлл оказался большим патриотом. Дело было в 1783 году, Дандас спокойно реагировал на упреки Босуэлла в любви попокровительствовать землякам. Босуэлл спросил, почему Дандас согласился «торговать ими, как скотом». Дандас ответил: «Так лучше для страны, пусть и хуже для отдельных лиц. Поскольку, когда начнется борьба, у них будет возможность заполучить побольше для себя и своих друзей вне зависимости от действительных заслуг, тогда как должностное лицо должно распределять блага, руководствуясь высшими соображениями. Пост налагает определенную ответственность». [174]

Это была сдержанная речь политика; мы предоставим читателю судить самому, не скрывалось ли за фасадом нечто иное, о чем, например, свидетельствует «весьма примечательный случай», пересказанный в 1778 году Хорасом Уолполом. По слухам, ходившим в Вестминстере, как-то глубокой ночью Дандас напился вместе со своими друзьями и вдруг принялся бранить англичан. Он сказал, что предложил бы отменить Союзный договор, что любые десять шотландцев побьют десятерых англичан, а в каждом споре он был прежде всего шотландцем и сразу заявил бы об этом. Как правило, шотландцы держат подобные мысли при себе; Дандасу в тот миг они могли сойти с рук. Не в пример Босуэллу, он всячески демонстрировал свою принадлежность к шотландской нации. И все же, по крайней мере в трезвом виде, стоял за Унию. [175]

Босуэлл также мог показаться националистом, если его провоцировали, и тем не менее он никогда не считал свое воспитание и образование чем-то иным, кроме трамплина, с помощью которого ему удалось в конце концов попасть в более возвышенные лондонские сферы. Лондон для него был подлинным центром мироздания. Попасть туда и остаться там можно было, выиграв выборы в парламент. Дандас это делал много раз (и в конце концов с ним перестали состязаться в Мидлотиане и даже в Эдинбурге). По контрасту, политическая карьера Босуэлла так никогда и не началась. При случае он предпринимал определенные попытки в этом направлении, и все же его усилия не приводили ни к чему. Дандас, в качестве заведующего выборами в Шотландии, принимал решение о том, какие потенциальные кандидаты отправлялись в Вестминстер, а какие нет. И несмотря на то, что он всячески утешал Босуэлла, большего он не делал, без сомнения, воспринимая того как человека слишком докучного и назойливого (а так оно и было). Другим возможным путем для Босуэлла могла стать юриспруденция, но служба в суде Эдинбурга по определению предполагала отсутствие в Лондоне. С его стороны это был жест отчаяния, когда он, уже перешагнув сорокалетний рубеж, решил попытать счастья в английском суде и тягаться с адвокатами, по крайней мере, такими же способными и трудолюбивыми, но при этом вдвое моложе. Это был не только жест отчаяния, но и напрасная трата времени. В итоге Босуэлл получил утешительный приз в виде должности мирового судьи по уголовным и гражданским делам в Карлайле, которая сочетала в себе службу в Англии с близостью к Шотландии, однако этот эпизод, среди всех его профессиональных неудач, оказался наиболее унизительным.

И все же в конце концов Босуэлл получил признание, о котором так мечтал. Он получил его как сочинитель — профессия, труднейшая из всех возможных, и тогда, и теперь. И это признание он получил, после нескольких ранних экспериментов, всего за один труд — «Жизнь Джонсона». Эта книга дает превосходный портрет яркого человека, который во многом продолжает жить именно благодаря правдивому и мощному изображению из-под пера Босуэлла, притом что последний также стоял у истоков современного жанра биографии в английской литературе — этого бьющего через край кладезя, возможно, неисчерпаемого. Для всех современников Дандас, без сомнения, был более великим человеком, нежели Босуэлл. Тем не менее Босуэлла помнят и сегодня, несмотря на все его неудачи, имя которым — легион (а возможно, как раз из-за них), и ни один из ста опрошенных, даже в Шотландии, не помнит самого Дандаса или какие-либо из его достижений.

В конце жизни Босуэлл, в возрасте пятидесяти шести лет, уже умирая в Лондоне, сожалел, что не смог провести там больше времени. И все же именно Эдинбург в ту эпоху достиг больших высот, которые в глазах потомков поставили этот город в один ряд с Афинами Перикла или Флоренцией Медичи. Как мог Босуэлл быть настолько слеп и почему он презирал Эдинбург как скучное захолустье? Воистину, Эдинбург — город парадоксов.

Эдинбург продолжал оставаться таковым, несмотря на то, что в течение столетия после подписания Унии жизнь в нем становилась все более спокойной. Преодолеть наследие предыдущего столетия было нелегко: только за первую половину века прежнее благосостояние столицы и страны в целом было растрачено на войну с англичанами, вначале с королем, затем с парламентом. После казни Карла I в 1649 году шотландцы, храня верность родному для них дому Стюартов, провозгласили королем Карла II. В следующем году в Шотландию вторгся Кромвель, одержал победу в битве при Дунбаре и взял Эдинбург. Однако в 1651 году в Шотландии высадился вернувшийся из голландского изгнания молодой монарх. Он был спешно коронован в Скуне и бросился на юг только с тем, чтобы потерпеть сокрушительное поражение в битве при Вустере. Кромвель снова прошел по Лотиану; новые укрепления, построенные вдоль линии, которая позже стала Лейтской дорогой, не задержали его ни на минуту. Даже Эдинбургский замок сдался без боя. Один из свидетелей с отвращением сказал: «Его называли Замком девственницы, но теперь зовите его лучше Замком-шлюхой». [176]

Английским солдатам, наверное, тоже не раз хотелось ругнуться по мере того, как они все больше узнавали Эдинбург. Их возмущала тамошняя грязь. Они приказали жителям очистить переулки и тупики и наложили запрет на выбрасывание экскрементов из окон верхних этажей. Из этой затеи ничего не вышло. Будучи даже не в состоянии остричь в Эдинбурге как следует волосы, круглоголовые предпочитали управлять страной из Далкита, который на деле стал новой столицей или, по крайней мере, военным штабом (что то же самое, когда речь идет о покоренной стране). В политическом смысле Шотландия была присоединена к Англии на весьма унизительных условиях. [177]

И роялисты, и ковенантеры были повержены, но постоянно готовы к мятежу. Одна из фракций пресвитериан, с их умением служить одновременно двум господам, стояла одновременно за Ковенант и за короля. Они молились за Карла II. Англичанам это совсем не нравилось; когда приходской священник в Южном Лейте отслужил молебен за здравие Карла II, местный военачальник запер церковь и велел прихожанам идти на все четыре стороны. Прихожане обратились к властям, жалуясь, что «теперь им приходится собираться для молитв и служб в чистом поле, что, из-за непостоянства погоды, весьма сильно мешает отправлению культа; кроме того, старые и хворые не могут идти так далеко, так же как и те, у кого малые дети…». [178] Шотландцам часто приходилось испытывать подобные трудности. Никаких других утешений не имелось. Война вызвала экономический спад, и дела в Эдинбурге шли неважно. Возможность свободной торговли с Англией в рамках кромвелевской республики не принесла особых выгод. Шотландцам приходилось платить за оккупацию страны из собственного кармана — и не в последнюю очередь за постройку огромной цитадели в Лейте (сегодня от нее сохранились одни из ворот). Слабые попытки бунта ни к чему не привели.

И вдруг, 1 января 1660 года, английский главнокомандующий в Шотландии, генерал Джордж Монк, пересек границу и отвел свою армию на юг, к немалому беспокойству других военачальников республики. Со смертью Кромвеля более года назад республиканский режим зашатался. Монк свалил его окончательно и провел переговоры о возвращении Карла II. Когда молодой король 25 мая высадился в Англии, чтобы вступить во владение троном отцов, Монк ждал на побережье у Дувра, чтобы поприветствовать его и вручить все три королевства новому монарху.

Шотландцы приветствовали Реставрацию не меньше других народов Британских островов. Карл II был провозглашен королем в Эдинбурге 14 мая. Звонили все колокола, палили пушки, пели трубы, гремела барабанная дробь, люди плясали на Хай-стрит, а на вершине Седла Артура горел праздничный костер. Арчибальд Джонстон из Уорристона, автор Ковенанта и государственный советник республики, увидел в этом «великий мятеж, невоздержанность, мотовство, излишество, суетность, испорченность, богохульство, пагубное пьянство; да смилуется над нами Господь». То же последовало 19 июня, когда в Эдинбурге отмечали день благодарения. Из рожков Рыночного креста било вино, и все пили за здоровье короля. Ночью потешные огни на Замковом холме изображали Кромвеля, преследуемого дьяволом — оба исчезли в клубе дыма при звуке мощного взрыва. [179]

Карл II, однако, радости народа не разделял. С Шотландией у него были связаны только неприятные воспоминания — в особенности о бесконечных проповедях пресвитериан, на которых ему приходилось высиживать в 1651 году после подписания Ковенанта, причем многие из них были посвящены его собственным грехам. Теперь он относился к шотландцам с презрением. Брошенные на произвол судьбы после ухода Монка, они были вынуждены отправиться в Лондон, чтобы узнать, что с ними будет. Наслаждавшимся победой английским роялистам было так мало дела до Шотландии, что никто не удосужился сообщить ее жителям о том, что теперь они вновь обрели независимость. Не последовало никаких публичных заявлений, ни упразднения Английской республики, ничего. Предполагалось, что шотландцы просто вернутся к состоянию «до».

Новое правительство в Эдинбурге и решило вернуться к состоянию до 1633 года. Первый созванный парламент, так называемый Пьяный парламент, аннулировал все законы, принятые после этой даты. Это означало, в частности, возвращение епископальной церкви, которую Национальный ковенант отменил только в 1638 году. Однако многие отказались подчиниться вновь поставленным над ними епископам, и 270 приходских священников были отрешены от должности, в том числе семь или восемь в Эдинбурге и Кэнонгейте. Нескольких из них впоследствии восстановили на посту, но цель этого незначительного послабления состояла в том, чтобы расколоть пресвитериан. Умеренные церковники подчинились, прочие же ударились в крайности — их правительство намеревалось изолировать и уничтожить.