Чтение онлайн

Для городов, разбомбленных немцами, политические прикидки будущего казались после 1945 года необходимыми и желанными. Если исправлять хаотическую городскую застройку, лучшей возможности и представиться не могло. Пристальному рассмотрению подверглось все: жилье, дороги и коммерческие здания. К 1960-м годам стали очевидны последствия такой политики, а в XXI веке нам приходится их расхлебывать. Зачастую они воплощены в развалинах городов, неузнаваемых для предыдущих поколений и неудобных для нынешнего. Снос домов можно простить, если он не спровоцирован утопическими намерениями. Но для того, что получилось в итоге, изобрели противоположность утопии — антиутопию. Такой участи избежал лишь Эдинбург — и то едва-едва.

До войны в Эдинбурге городским планированием занимались мало. Общенациональные политические партии не всегда соперничали на местных выборах, и городским советом заправляла непрочная коалиция, зачастую из среды представителей малого бизнеса, именующих себя прогрессистами. На самом деле будучи реакционерами, они преследовали всего две цели: не пускать к власти лейбористов и снижать местные налоги. Сэр Уильям Дарлинг, лорд-провост во время войны, нашел в этом повод для гордости: «У Эдинбурга долгая история государственной экономики». [421] Поэтому грандиозные планы социальной инженерии заметной роли не играли. Однако со временем потребовался иной, свежий взгляд на развитие Эдинбурга, не потому что город подвергся разрушениям, а потому что в 1939 году всякое строительство было приостановлено. К 1945 году городу не хватало 10 000 жилых домов — тогда как возвращавшимся с полей сражений героям нужно было где-то жить. Земли в пределах обширных муниципальных границ хватало. И для удовлетворения возникшей потребности столица Шотландии остановила выбор на самом выдающемся городском планировщике Великобритании, Патрике Аберкромби, который уже приступил к восстановлению Лондона. Судя по имени, он не был шотландцем, родом был из Ливерпуля. Вскоре это обстоятельство начнут ставить ему в упрек. [422]

Аберкромби с самого начала подошел к делу неправильно. Он был не только градостроителем по профессии, но и социальным инженером по зову души. И ошибочно принял Эдинбург за Лондон или, наверно, за Глазго, за разделенный город, где разделение на фешенебельные и нефешенебельные районы будет усугубляться, пока кто-то (а именно он сам) кое-чего не предпримет. Верно, что по сравнению с временами, когда все теснились на Королевской миле, среди жителей Эдинбурга существовала пространственная дифференциация. Но это верно для всякого современного города. Городское социум все равно жив, если его скрепляют иные силы, такие как общие ценности, общие и надежные муниципальные учреждения, многовековая привычка к совместному проживанию и — самое лучшее из возможных вариантов — экономические успехи. У Эдинбурга все это наличествовало, тогда как другие города, где занимался планировкой или перепланировкой Аберкромби, подобным похвастаться не могли: будь то Плимут или Халл, которые война сровняла с землей, или Кроули и Харлоу, английские города-спутники. А для него это не имело значения. На Аберкромби куда большее влияние оказывали статистический анализ и то, что можно назвать топографическим детерминизмом. Он, подобно Рескину, предпочел бы видеть Эдинбург стоящим на плоской равнине. А вместо этого кругом были холмы и долины, горы и реки, участки каменистые и болотистые. Они отделяли жителей Эдинбурга друг от друга и препятствовали возникновению чувства общности: для будущего намного лучше относиться к ним так, словно их нет. [423]

Первой ошибкой Аберкромби было нежелание вскрывать социальные нарывы. Немногие города обладают такими застройками, как широкий пояс вилл викторианской эпохи, протянувшийся южнее центра Эдинбурга, от Грейндж до Мерчистона. В этих мирных городских кварталах не бывало ни заторов, ни загрязнения окружающей среды; тут проживали молодые специалисты, бдительно следящие за своей собственностью и окружающей средой. Но у Аберкромби вызывало озабоченность то обстоятельство, что в этом поясе не наблюдалось плотности населения, необходимой для предоставления коммунальных услуг (что, конечно же, можно вычислить математически). Такая аномалия угрожала его мечте: «Если в промышленной зоне Далри и Горджи требуется сократить население в соответствии с зональным принципом размещения промышленности и провести разделение, то в Мерчистоне следует по меньшей мере произвести перепланировку увеличив долю жилья для рабочих в этой промышленной зоне». Грейндж, возможно, тоже понадобится перепланировать, застроив многоквартирными домами для беженцев из нового пролетарского рая в Мерчистоне. [424]

И это только в пригородах. Когда Аберкромби обратил взор на центр, он обнаружил два проходящих через него основных маршрута, ось «восток — запад» по Принсес-стрит и ось «север — юг» по мостам. Принсес-стрит надо сделать многоуровневой, с проезжей частью внизу и полной магазинов пешеходной зоной наверху. Предвидя такой исход, некоторые начали сносить старые здания, стараясь ликвидировать в первую очередь лучшие викторианские постройки. Что касается сменившей те двухъярусной застройки, то, согласно соответствующему тому «Зданий Шотландии», «немногие изолированные примеры представляют скорее исторический, чем архитектурный интерес, и реализация данного типового проекта была около 1979 года остановлена». В то же время мосты, как предполагалось, обогнут две автомобильные магистрали, по туннелю через Кэлтон-Хилл и далее в Каугейт и на выезд из города. Как обычно, сильнее всех пострадали от того, что делалось в Эдинбурге, жители Лейта. Фактически Аберкромби хотел ликвидировать Лейт как место обитания, во многом повторяя меры Гитлера в Варшаве после восстания 1944 года. Имея за плечами ровно 600 лет истории, Лейт должен стать промышленной зоной. Даже сам Аберкромби, когда его припирали к стенке, признавал, что такой замысел, пожалуй, «немного радикальный». [425]

Возможно, жители Эдинбурга и происходят от людей флегматичных, признанных потомков упрямых крестьян Нортумбрии, которые свыше тысячи лет назад укротили Лотиан. Наверное, именно поэтому они в прошлом игнорировали все планы правителей, занимаясь повседневными делами, благочестивыми или сладострастными. Но в их жилах все же текла кельтская кровь, а в душах пылал кельтский огонь. Аберкромби своими действиями вызвал взрыв негодования. Одно из его выражений отлично передает чувства всех горожан. Озвучил его Мелвилл Кларк из Кокбернской ассоциации, названной в честь лорда Кокберна и с 1878 года добровольно пекущейся о красотах города. В письме в редакцию газеты «Скотсмен» (главный орган, на страницах которого велось сражение) Кларк описал доклад Аберкромби как возмутительный, олицетворяющий собой «кощунственные предложения» построить «хорошо налаженный некрополь». На протяжении всего письма он подвергал Аберкромби нападкам, называл иностранцем, опыт которого заключался в отстраивании разбомбленных городов. Но «Эдинбург не разбомбленный город — пока еще нет». Натолкнувшись на всеобщую враждебность, план провалился. Разрушили только ряд районов, покуда остальные ожидали решения своей участи. Никаких решений так и не приняли. В целом градостроители проиграли, а народ выиграл. [426]

Однако эта победа народа не была окончательной. В 1960-х годах градостроители перегруппировались и пошли в контратаку. Возглавлял их профессор Колин Бьюкенен, имя которого за долгую карьеру (он умер в 2004 году) связывалось главным образом с политикой уменьшения числа автомобилей на улицах города — и даже сегодня это остается приоритетом, пусть так и не реализованным, городского планирования в Эдинбурге. В «галлюциногенных» 60-х главным инструментом сочли строительство кольцевой автострады. Будь таковая построена, она несомненно оказала бы такое же воздействие, как и трасса в Глазго; тамошняя кольцевая, завершенная лишь наполовину, сильно повредила качеству жизни в тех районах города, через которые ее проложили.

Когда Бьюкенен предложил построить внутреннюю кольцевую автостраду, он не шутил. На юге она должна была пройти над Медоузом, в полумиле от Хай-стрит, по эстакаде. Сегодня мы знаем парк Медоуз как местность, где здания из песчаника гармонично сочетаются с открытыми зелеными пространствами, где играют на траве дети и бегают трусцой студенты; не требуется напрягать воображение, чтобы представить, в какую свалку и скопление пустырей превратил бы его Бьюкенен. На севере автострада прошла бы через Новый город, в полумиле от Принсес-стрит. Бьюкенен совершил ту же ошибку, что и Аберкромби, недооценив эдинбургскую буржуазию. Домами в Новом городе владели или арендовали молодые специалисты, «подкованные» в юриспруденции и способные воспрепятствовать осуществлению любого плана. Так и случилось: поражение потерпел не только Бьюкенен, но и вступившие в тайный сговор чиновники из городского совета и министерства по делам Шотландии, которые полагали город игрушкой в собственных руках, пластилином, легко принимающим какую угодно форму. Другие города Великобритании удалось подтолкнуть к подобным решениям без серьезного сопротивления, поскольку там жители либо уже давным-давно покинули центр, либо съезжали прямо сейчас. Однако в Эдинбурге любили селиться в центре и не проявляли желания его покинуть, не говоря уж о том, чтобы заменить дома автострадами. В конце концов жилье в центре, помимо его исторической и эстетической ценности, еще долгие годы не обветшает и будет вполне пригодным; зачем же его уничтожать?

Спас ситуацию укоренившийся консерватизм Эдинбурга, как говорили некоторые. На самом деле, из XXI столетия видно, что ретроградами выступали как раз градостроители, а те, кто протестовал против их планов, были людьми передовыми. Так или иначе, общественность отвергла идеи Бьюкенена. [427]

Это ключевые эпизоды в истории современного Эдинбурга. Они затронули и политическую жизнь. Городской совет продемонстрировал неспособность примирить историю и вызовы современности. Реакционные прогрессисты и динозавры-лейбористы одинаково погрязли в планах, что сулили разрушение города. В итоге те и другие столкнулись с мятежом в своих рядах. Споры вокруг устройства Эдинбурга фактически привели к устранению прогрессистов, поскольку партия консерваторов решила, что настала пора вступить в соперничество с лейбористами на местных выборах, и выдвинула грамотно составленную программу, которая тут же привлекла избирателей. А в рядах лейбористов былых лидеров постепенно теснили молодые «волки», которые вряд ли благоговели перед градостроителями и были ближе к консерваторам по своему отношению к прожектерским идеям. В результате городской совет окончательно утратил поддержку горожан. Последовали кардинальные изменения в политике, отныне задачей провозгласили спасать и восстанавливать, а не уничтожать или переделывать. И, наверное, именно от этой исторической развилки мы должны отсчитывать начало новой политической нестабильности, которая связана с тем, что сегодня никакая партия не имеет гарантированных депутатских мест от Эдинбурга в парламенте. Старые споры, впрочем, возобновляются в новых обличьях. Город продолжает дебатировать по поводу способов доставки жителей в сохраненный городской центр и обратно, к счастью, не выказывая стремления избавить их от подобных сложностей, попросту разрушив этот центр. И по сей день налицо конфликт между планами градостроителей и предпочтениями горожан.

Прежде чем закончился его недолгий расцвет, городское градостроительство успело учинить парочку катастроф, просто с целью показать, как мог бы выглядеть город, реализуйся все планы. Площадь Сент-Джеймс-сквер (1773) отмечала восточную границу первого Нового города, состояла из домов, всегда мрачных на вид, а к тому времени изрядно обветшавших, хотя стояли они на одном из прекраснейших городских земельных участков в Европе. На взгляд прогрессистов этот земельный участок годился исключительно под магазины. Жилые дома на Сент-Джеймс-сквер пошли на снос, и на их месте вырос Сент-Джеймс-центр, превративший симпатичный район в подобие неряшливого рынка. В этом надругательстве над городом приняли участие как местное, так и центральное правительство. Можно упомянуть и Новый Сент-Эндрю-хаус, предназначенный свести воедино разрозненные отделы министерства по делам Шотландии в шестиэтажном семиугольнике — к тому же сплошь бетонный, по-видимому, в качестве преднамеренного оскорбления городу, выстроенному из камня. Как бы подчеркивая оскорбительное высокомерие властей, эта махина выросла до восьми этажей, вознесясь над куполом Реджистер-хауса и особняком сэра Лоуренса Дандаса на Сент-Эндрю-сквер, причем именно в тех местах, откуда они видны лучше всего. Позже Новый Сент-Эндрю-хаус окажется заброшенным, ибо выяснится, что в нем полным-полно асбеста. Сейчас, когда пишутся эти строки, есть неплохие шансы, что его и Сент-Джеймс-центр все-таки снесут. [428]

Другой жертвой градостроителей стала площадь Джордж-сквер (1766), на юге Старого города. Ее архитектуру едва ли можно назвать выдающейся, но в историческом городе, не превратившемся в город-музей, должно найтись место для не только для монументального, но и для посредственного. Эта площадь образовывала тихий островок посреди суетливого квартала. Ее судьбу решила близость к университету, который приобретал недвижимость вокруг, а потом намеренно пренебрегал покупками, лелея мечты о новых стройках. Лишь по этой причине консерваторам удалось выиграть бой.