Чтение онлайн

Дворянин, занимавший тогда эту должность, был близко знаком с сэром Джорджем Стонтоном, и в его-то свите он отважился показаться на Хай-стрит в Эдинбурге впервые после роковой ночи казни Портеуса. Когда он шел по правую руку суверенного представителя, изящно и изысканно одетый, отмеченный всеми атрибутами богатства и знатности, красивая, хоть и болезненная внешность этого незнакомого англичанина привлекла к себе всеобщее внимание. Кто узнал бы в этом утонченном аристократе плебейского преступника, который, переодевшись в тряпье Мэдж Уайлдфайр, вел за собой грозных мятежников на суд мести? Этого, конечно, не могло произойти даже в том случае, если бы кому-либо из его старых соучастников – а жизнь такого сорта людей не отличается, как правило, продолжительностью – посчастливилось прожить дольше, чем обычно суждено злоумышленникам. Кроме того, все это дело со всеми его бурными страстями было давно предано забвению. Хорошо известно, что некоторые из участников этого страшного бунта бежали от суда за границу, разбогатели там и, вернувшись потом на родину, прожили до самой смерти в полном довольстве и не тревожимые законом note 111 .

Терпимость судебных властей в данном случае вполне разумна и справедлива: общественное мнение было бы только возмущено наказанием за проступок, которого никто уже не помнит, тогда как в памяти каждого живет лишь честное и даже примерное поведение этого бывшего правонарушителя.

И поэтому сэр Джордж Стонтон, не боясь суда или опознания и подозрения, мог спокойно ступать по улицам, являвшимся свидетелями его былых безрассудных подвигов. Но пусть читатель сам судит о чувствах, волновавших его душу в этот день: понадобилась весьма веская причина, чтобы заставить его посетить места, навевавшие на него такие мучительные воспоминания.

Получив письмо Джини к леди Стонтон, в котором находилось признание преступницы, он посетил Карлайл и обнаружил, что архидьякон Флеминг, исповедовавший старуху, все еще жив. Почувствовав доверие к этому почтенному человеку, заслуженно уважаемому всеми, кто его знал, Стонтон рассказал ему, что является отцом несчастного младенца, похищенного Мэдж Уайлдфайр и появившегося на свет в результате легкомысленной ошибки его молодости; теперь он хочет разыскать, если возможно, пропавшего ребенка и тем искупить свой грех. Порывшись в памяти, архидьякон вспомнил, что преступница перед казнью написала письмо Джорджу Стонтону, эсквайру, в приходский дом Уиллингэма, Грантем; что он сам отправил это письмо по указанному адресу, но что оно вернулось назад нераспечатанным, с припиской от преподобного мистера Стонтона, ректора Уиллингэма, в которой говорилось, что адресат письма ему совсем неизвестен. Так как это случилось как раз в то время, когда Джордж в последний раз исчез из дома отца, чтобы увезти Эффи, ему было нетрудно понять, под влиянием каких чувств отец отказался от него. Этот случай только лишний раз подтверждал, сколько зла принес ему его неукротимый характер: если бы он остался в Уиллингэме еще на несколько дней, то получил бы письмо Маргарет Мардоксон, содержавшее самые точные сведения о личности и местонахождении некоей Энейпл Бейлзу, которой она отдала ребенка. Не вызывало сомнений, что это признание Мэг Мардоксон было вызвано не столько чувством раскаяния, сколько желанием обеспечить своей дочери помощь и поддержку Джорджа Стонтона или его отца. Она писала, что, останься она в живых, дочь ее не нуждалась бы в помощи посторонних, а сама она если и решилась впутаться во все это дело, то только для того, чтобы отомстить Стонтону за зло, которое он причинил ей лично и ее дочери. Но она должна умереть, дочь ее останется совсем одинокой, не обладая даже здоровым рассудком, который мог бы руководить ею. За свою долгую жизнь она, Маргарет, успела убедиться в том, что люди помогают друг другу только из корыстных целей, и поэтому, сообщив Джорджу Стонтону все интересующие его сведения о младенце, она надеется, что он позаботится за это о слабоумной молодой женщине, которую погубил. Что касается причин, заставлявших ее до сих пор молчать, то на том свете ей предстоит во многом отчитаться – отчитается она и в этом.

Архидьякон рассказал, что Мэг умерла, не смирившись, выражая иногда жалость к пропавшему ребенку, но чаще сожалея о том, что мать его не была повешена; душу ее терзали одновременно самые противоречивые чувства – сознание вины, ярость и опасения за судьбу дочери. Инстинкт родительской привязанности, который она разделяла наравне с дикой волчицей или самкой льва, был последним теплым чувством, таившимся в груди, столь же свирепой и безжалостной.

Печальная катастрофа Мэдж Уайлдфайр была вызвана тем, что, воспользовавшись суматохой, возникшей в связи с казнью ее матери, она покинула сиротский дом, куда была направлена архидьяконом, и, появившись перед разъяренной толпой, встретила свой безвременный конец, нами уже описанный. Когда письмо, посланное в Линкольншир, вернулось к мистеру Флемингу, он написал своему другу в Эдинбург, прося его выяснить судьбу несчастной девушки, младенец которой был украден, и получил ответ, что ее помиловали, после чего она со всей своей семьей переехала на жительство в отдаленный район Шотландии или, возможно, покинула совсем пределы королевства. На этом дело тогда и закончилось, и лишь теперь, по просьбе сэра Джорджа Стонтона, архидьякон отыскал и вручил ему отосланное назад письмо Маргарет Мардоксон и прочие имеющиеся у него материалы обо всем этом деле.

Каковы бы ни были переживания сэра Джорджа Стонтона, вызванные этим возвратом к печальному прошлому и трагической судьбе погубленной им девушки, в характере его сохранилось еще столько прежнего своеволия, что он сознательно закрыл глаза на все, не связанное непосредственно с его сыном, которого он стремился найти. Правда, чтобы ввести мальчика в свой круг, пришлось бы рассказать о его рождении и злополучной судьбе самих родителей гораздо больше, чем допускало благоразумие. Но, если бы только он был найден и если бы только оказался достойным покровительства своего отца, можно было придумать много путей для избежания такого риска. Сэр Джордж Стонтон имел при желании полное право усыновить мальчика и сделать его своим наследником, сохранив в тайне его происхождение; наконец, можно было добиться специального парламентского акта о признании его законнорожденности и передачи ему имени и герба отца. В конце концов по шотландскому закону он и так считался законнорожденным благодаря последующему браку своих родителей. Своевольный во всем, сэр Джордж хотел сейчас только одного: во что бы то ни стало найти своего сына, даже если это повлечет за собой такие же страшные бедствия, как и те, что ему довелось испытать, когда он потерял его.

Но где скрывался этот юноша, которого ожидали почести и богатство столь родовитого семейства? По каким дорогам он бродил, под чьим жалким именем скрывался? Может быть, он был вынужден добывать свой насущный хлеб мелкой торговлей, низким ремеслом или даже насилием, воровством? Но самые энергичные розыски сэра Джорджа не смогли пролить свет на эти вопросы. Многие помнили, что Энейпл Бейлзу бродила по здешним дорогам, выпрашивая подаяние и занимаясь гаданием; некоторые говорили, что в 1737 или 1738 году видели ее с ребенком; кто-то потом слышал, как она говорила, что уйдет на родину, в отдаленные районы Шотландии, и вот уже десять лет, как она не показывалась в этих местах. И сэр Джордж Стонтон поехал в Шотландию, расставшись во своей женой в Глазго. Прибытие его в Эдинбург совпало с сессией Генерального собрания шотландской церкви, и, так как он был в дружеских отношениях с дворянином, занимающим пост верховного комиссара, ему пришлось бывать в обществе гораздо чаще, чем он сам того хотел.

На приеме у этого высокопоставленного лица ему довелось сидеть рядом со священником, производившим, несмотря на свою простую внешность, впечатление благовоспитанного и достойного человека; звали его, как узнал Стонтон, Батлер. Сэр Джордж совсем не собирался посвящать шурина в свою историю; он был немало обрадован, когда узнал от жены, что миссис Батлер – воплощенная честность и неподкупность – не обмолвилась ни единым словом даже мужу о том, что он ей рассказал о себе в Уиллингэме. Однако он с удовольствием воспользовался представившейся возможностью поговорить с таким близким родственником, не подозревавшим об их родстве, и составить представление о его характере и развитии. То, что сэр Джордж увидел, а особенно услышал, подняло Батлера очень высоко в его мнении. Он понял, что Батлер пользуется большим уважением как у собратьев по профессии, так и у мирян, представленных на Генеральном собрании. Его выступления на собрании были отмечены здравым смыслом, искренностью и свидетельствовали об одаренности оратора, и он пользовался славой рассудительного и в то же время красноречивого проповедника.

Все это весьма льстило самолюбию сэра Джорджа Стонтона, задетого до сих пор тем, что сестра его жены замужем за незаметным, как он считал, человеком. Родство это, думал сэр Джордж, оказалось настолько лучше, чем он предполагал, что, если даже им придется признать его в случае нахождения сына, они только выиграют оттого, что у леди Стонтон оказалась сестра, сумевшая, несмотря на бедственное положение семьи, выйти замуж за шотландского священника, высокочтимого соотечественниками и занимающего высокий пост в среде духовенства.

Когда прием у верховного комиссара был окончен, сэр Джордж Стонтон под влиянием этих чувств пригласил Батлера на чашку кофе к себе домой на Лонмакит, сославшись на свои интерес к конституции шотландской церкви. Батлер согласился, но при условии, что сэр Джордж разрешит ему зайти по пути к другу, у которого он остановился, и объяснить тому причину своего отсутствия за вечерним чаем. Они отправились на Хай-стрит и, войдя в Крэмс, прошли мимо кружки для бедных, подвешенной там для того, чтобы пользующиеся свободой не забывали о страданиях бедных заключенных. Сэр Джордж задержался на минуту перед ней, и на следующий день билет в двадцать фунтов был найден в этом хранилище общественного милосердия.

Нагнав Батлера, он увидел, что тот стоит, устремив глаза на вход в Толбут, погруженный, по-видимому, в глубокие размышления.

– Какая крепкая дверь, – заметил сэр Джордж, чтобы сказать что-нибудь.

– Да, сэр, – ответил Батлер, повернувшись к собеседнику и направляясь вперед. – Но мне однажды пришлось, к несчастью, убедиться в ее ненадежности.

Посмотрев в этот миг на своего спутника, он был вынужден спросить, не болен ли тот. И сэр Джордж сказал, что он действительно чувствует себя неважно, так как имел неосторожность есть сегодня мороженое, которое иногда плохо на него действует. Батлер, движимый сочувствием, настоял на том, чтобы сэр Джордж последовал за ним, и, прежде чем тот сообразил, куда его ведут, оказался в доме друга Батлера, проживавшего возле тюрьмы. В этом доме Батлер остановился по приезде в город, и принадлежал он нашему старому приятелю Бартолайну Сэдлтри, в лавке которого леди Стонтон когда-то недолго прослужила в качестве ученицы. Войдя туда, муж ее сейчас же вспомнил об этом, и бледность, вызванная раньше страхом, сменилась теперь румянцем стыда, вспыхнувшего от таких позорных воспоминаний. Славная миссис Сэдлтри сейчас же засуетилась, чтобы оказать достойный прием богатому баронету, другу мистера Батлера, а пожилой женщине в черном приказала сидеть смирно таким тоном, который ясно показывал, что той лучше бы удалиться совсем и не стеснять своим присутствием высокопоставленных гостей. Поняв тем временем, что от нее требуется, она побежала за укрепляющим лекарством – первым средством при всяком обморочном состоянии. Во время отсутствия миссис Сэдлтри ее гостья направилась к выходу и ушла бы из комнаты незамеченной, если бы, споткнувшись на пороге, не привлекла к себе внимания сэра Джорджа, который, как учтивый человек, помог ей встать и проводил до двери.

– Миссис Портеус совсем уж, бедняжка, из ума выжила, – сказала миссис Сэдлтри, вернувшаяся к этому времени с бутылкой в комнату. – Не то чтоб она была уж очень стара, да вот убийство мужа никак у нее из головы не выходит. И вам, мистер Батлер, тогда с этим делом не сладко пришлось. А вам, сэр, – продолжала она, обращаясь к сэру Джорджу, – лучше сразу весь стакан выпить, а то, на мой взгляд, вы еще бледней стали.

Он и в самом деле покрылся смертельной бледностью, вспомнив, кого сейчас поддерживал: вдову, в чьем вдовстве виноват был в первую очередь он.