Чтение онлайн

Укрепив свой разум, от природы спокойный, твердый и уравновешенный, этими религиозными рассуждениями, бедная пленница смогла уловить и понять большую часть знаменательного разговора, который вели те, в чьи руки она попала; правда, задача была не из легких, ибо они говорили приглушенными голосами, прибегали иногда к воровскому жаргону, совершенно непонятному для Джини, и дополняли свои отрывистые фразы различными жестами и знаками, обычными для людей преступных профессий.

Разговор начал мужчина:

– Теперь ты видишь, почтеннейшая, что я друзьям не изменяю. Я не забыл, что это ты помогла мне дать тягу из камеры Йоркской тюрьмы, и поэтому-то я сейчас и помогаю тебе и даже вопросов не задаю; я знаю, что за услугу платят услугой. Но теперь, когда эта луженая глотка Мэдж утихомирилась, а безмозглый наш висельник шлепает за старой кобылой, ты должна выложить мне все как есть начистоту, потому что провалиться мне на этом месте, если я трону девчонку или дам ее в обиду, раз у нее есть пропуск Джима Рэта.

– Ты парень честный, Фрэнк, – сказала старуха, – да больно мягкотел для нашего дела; твое нежное сердце тебя до добра не доведет. Ты так и до виселицы докатишься, помяни мое слово, – а все потому, что какой-нибудь олух, кого ты вовремя не полоснешь по глотке, донесет на тебя.

– Ну уж, не завирайся, старуха, – ответил грабитель, – я знавал не одного молодчика, который в первое же лето как вышел на большую дорогу, так сразу и попался, а все потому, что был больно падок на нож. И потом мне хочется хоть годика два на совести ничего не иметь. Словом, живо выкладывай, в чем тут дело и какая тебе нужна помощь, но подлостей от меня не жди.

– Да ты и сам знаешь, в чем тут дело, Фрэнк. Но раньше хлебни-ка вот отсюда: чистая голландская!

Она достала из кармана флягу и налила ему большую чашку, которую тот сразу же осушил, заметив:

– Водка что надо, первый сорт.

– Так вот, Фрэнк, ты должен знать, что… Выпей еще немного для храбрости.

– Ну нет, хватит. Коли женщина толкает тебя на какую-то подлость, она всегда раньше угощает водкой. Плевать мне на пьяную храбрость. Уж коли я что и сделаю, – так в трезвом виде, так оно вернее будет.

– Ну так вот, ты же знаешь, – снова начала старуха, больше не пытаясь задобрить его, – что эта девка идет в Лондон.

После этого Джини удалось уловить только еще одно слово – «сестра».

Грабитель ответил громче:

– Это верно. А тебе-то, черт возьми, что до этого за дело?

– Значит, есть дело, коли говорю. Если на той потаскушке не затянут петли, этот болван женится на ней.

– Ну и пусть себе женится. Кому какое дело до этого?

– Кому, балда, дело? Мне дело, вот кому! Да я скорее своими руками задушу ее, чем допущу, чтобы она заняла место Мэдж.

– Место Мэдж? Да ты что, ослепла, что ли? Да чего ради будет он жениться на этой идиотке Мэдж? Вот так помер, нечего сказать, – жениться на Мэдж Уайлдфайр! Ха! Ха! Ха!

– Заткнись ты, душегуб окаянный, побирушка, вор прирожденный! – вскипела карга. – Пусть не женится на Мэдж, но тогда и другой ему не видать! Нет, никто не будет его женой – это место моей дочке принадлежит! Да! Это из-за него она сумасшедшая, а я нищая! Но и я кое-что о нем знаю – такое знаю, что его тут же вздернут, будь он хоть о семи головах! Да, да, все про него знаю, все, все! И его вздернут, вздернут, вздернут!

Злорадно улыбаясь, она твердила эти страшные слова, словно бес, одержимый местью.

– Так что же ты не вздернешь его, не вздернешь его, не вздернешь его? – спросил Фрэнк, с презрением передразнивая ее. – В этом было бы больше проку, чем мстить двум девчонкам, не причинившим тебе и твоей дочери никакого зла!

– Никакого зла? – повторила старуха. – А вдруг он женится на этой арестантке, если ее выпустят оттуда?

– Но ведь он все равно никогда не женится на пташке из твоего выводка; чего же ради ты так кипятишься? – спросил снова грабитель, пожимая плечами. – Если можно было бы чего-то добиться, я бы уж так и быть, влез в это дело, но пакостить без всякой цели не стану.

– А месть, по-твоему, не цель? – спросила ведьма. – Месть это самый лакомый кусочек из всех блюд, что готовят в аду!

– Пусть дьявол и жрет этот кусочек, – ответил грабитель, – а мне, черт возьми, не по вкусу соус к этому блюду.

– Месть! – продолжала старуха. – Да это самая лучшая награда, которой удостаивает нас дьявол за наши труды в этом и в том мире. Сколько сил я потратила на нее, сколько мук натерпелась и грехов натворила, и я добьюсь своего, добьюсь во что бы то ни стало, а если нет – значит, нет справедливости ни в небесах, ни в преисподней.

Левитт зажег трубку и с невозмутимым видом слушал неистовые и мстительные откровения старой фурии. Образ жизни, который он вел, настолько ожесточил его, что он не возмущался ими, а равнодушие и, возможно, природная тупость мешали ему уловить скрытую в них неукротимую ярость.

– Послушай, мамаша, – сказал он после паузы, – если уж ты так загорелась местью, то и вымещала бы ее на самом парне.

– И я бы того хотела, – ответила она, втягивая воздух, словно томимый жаждой человек, которому кажется, что он пьет. – Как бы я того хотела! Да нет, не могу. Не могу!

– А почему? Что тебе стоит донести на него за эту шотландскую историю? Вот его и повесят. Ведь шуму эта история наделала столько, словно весь Английский банк ограбили.

– Вот у этой высохшей груди я вынянчила его, – проговорила старуха, прижимая к груди руки, словно укачивая ребенка, – и хотя он оказался змеей подколодной, хотя он погубил и меня и моих близких и сделал из меня сообщницу дьявола, – ежели только есть дьявол, – и из-за него я отправлюсь в ад, – ежели только и вправду есть ад, – все же я не могу погубить его! Нет, не могу, – продолжала она в ярости на самое себя, – я думала об этом, я пробовала, но я не смогла одолеть это дело, Фрэнк Левитт! Нипочем! Нипочем! Он был первым ребенком, которого я вырастила, хоть я совсем больная была тогда; но разве может мужчина понять, что чувствует женщина к первому младенцу, которого она прижмет к груди?

– Этого уж мы, точно, не знаем, – сказал Левитт. – Но, мамаша, говорят, что с другими младенцами которые попадались тебе в руки, ты не была такой доброй? А ну-ка, брось этот нож, черт возьми, и не забывай, что я тут главарь и командир, – так что не бунтовать!

Старая ведьма, услышав вопрос Фрэнка, схватилась было за рукоять большого ножа, но при последних его словах разжала руку и, отведя ее в сторону, опустила вниз; криво усмехнувшись, она продолжала:

– Младенцы! Да ты, парень, шутишь! Разве можно обижать беззащитных крошек? У Мэдж, бедняжки, правда, с одним младенцем беда стряслась, а что до другого… – Здесь она заговорила так тихо, что Джини, как ни вслушивалась, не могла уловить ни слова; она разобрала только самый конец фразы, когда старуха снова повысила голос: -… и Мэдж, эта дурочка, бросила его, наверно, в озеро Норт-лох.