Чтение онлайн

– А если она не уйдет? – с сомнением заметил Пациенца.

– Она не выдержит и сбежит с кем-нибудь раньше, чем ты воображаешь, – уверенно предсказал он.

– Откуда ты знаешь? – Это был риторический вопрос. Если Чезаре что говорил, то уж он, разумеется, знал.

– Завтра же займемся расторжением твоего брака, – сказал он ему. – Я сам позабочусь, чтобы это произошло как можно быстрее и так, чтобы твоя синьора не могла ни на что претендовать.

– Ладно, пойду работать, – сообщил адвокат со вздохом.

– Клин клином вышибают, – одобрил Чезаре.

Выходя, Пациенца столкнулся с Марией. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: она все знает.

– Видишь, как кончается большая любовь, – признался он ей печально. – После звона свадебных колоколов приходит отрезвление.

– Ничего, – сердечно сказала она. – Куда худшие вещи забываются. Любую ошибку можно исправить. – Она подумала о своих ошибках с Немезио, о своем неудавшемся браке, о тех испытаниях, что, возможно, судьба еще ей готовит, и улыбнулась адвокату. – Важно всплыть и любой ценой доплыть до берега, а там снова встать на ноги и вновь начать жить.

Однажды вечером на Форо Бонапарте пришли на ужин Риччо с Мирандой. Мария много о них слышала от Джузеппины и видела их мельком, печальных, в черном, на ее похоронах. Но сейчас они были именно такими, какими бедная Джузеппина их ей описывала: шумные и очень колоритные.

Риччо выставлял напоказ бриллиант, крупный, как орех, на мизинце, и другой, поменьше, на галстуке. Он был одет богато, но не как синьор. Его Миранда, хоть и обвешанная драгоценностями, тоже не отличалась элегантностью. Но простые лица гостей, их искренний смех и разговор, их незамысловатые шуточки оживили атмосферу в этом доме, серьезную и суховато-деловую.

Чезаре был необычно весел. Он совершенно отвлекся от своих всегдашних деловых забот и наслаждался атмосферой почти родственной, в которой ему не слишком часто приходилось бывать. Он даже заглянул в кухню, чтобы узнать, как обстоит дело с ужином, и посоветовать Марии, как лучше принять гостей.

Дом, тишину которого нарушали лишь осторожные шаги и сдержанные голоса слуг, казалось, превратился в балаган на деревенской ярмарке. Трое друзей смеялись, обменивались солеными остротами и делали замечания, понятные только им, в то время как граммофон орал во всю мочь.

За фамильярностью, с которой Миранда и Риччо обращались со своим старым другом Чезаре, угадывалось, однако, уважение, которое относилось прежде всего к его личности, к его прирожденной способности быть первым.

Вспоминая рассказы Джузеппины, Мария хорошо представляла себе тот барак, где родились и выросли Больдрани, их квартал у Порта Тичинезе, тот бедный люд, который их окружал: рабочих с фабрики, поденщиков, прачек. Сила Чезаре и Риччо, поняла Мария, именно в этом, в корнях, которые их питают и с которыми они не хотят порывать.

– Наконец-то я вновь в том саду, где цветет красота и поэзия!

– Немезио! – Мария остановилась как вкопанная, и сердце ее замерло. Он снова удивил ее своей ловкостью фокусника, возникнув перед ней внезапно, появившись словно из-под земли. Был июль, стояла жара, и солнце сияло вовсю.

– Любовь моя! – упал он перед ней на колено. – Моя единственная, как же мне не хватало тебя!.. – Все это происходило на людной улице. Некоторые из прохожих оглядывались на них, улыбаясь этой забавной пантомиме.

«Хорошо еще, что никто из дома не видит», – подумала Мария, которая не хотела бы, чтобы Чеккина, Амброджино, а главное, синьор Чезаре были очевидцами этой сцены.

– Дом рабства, – возгласил он тоном трибуна, вытянув руку в сторону палаццо Больдрани, притаившегося за деревьями.

– Ты приехал за нами? – спросила Мария, после того как он наконец поднялся и нежно обнял ее. – Значит, ты уже нашел работу? – спросила она, вспомнив их договор.

– Работу, которая сделает тебя всемирно известной, – как всегда отшутился он.

– Я не прошу так много, – ответила Мария, которая уже думала, как сообщить эту новость синьору Чезаре и матери. Вера, понятно, снова примется за свои нравоучения. Но что скажет Чезаре Больдрани?

– Бог мой, как ты хороша! – увивался вокруг жены Немезио. – Как я по тебе соскучился! – Он то сжимал ее в объятиях, то целовал на ходу в щеку, то шептал ей на ухо нежные слова, и, ошеломленная его появлением, солнцем, этой суматохой, от которой кровь бросалась ей в голову, Мария чувствовала, как вновь становится его покорной рабой.

– По крайней мере мог бы предупредить меня. Ты ведь знаешь, что я устроилась на работу.

– С эксплуататорами не разговаривают, – заявил он. – Завтра ты бросишь все и уедешь со мной. – Он был решителен, красив и силен, как прежде. Он похудел, черты лица стали мягче, он казался моложе. Его зеленые глаза, полные радости, отражали яркий солнечный свет.

– Ну, – сказала она неопределенно, – об этом мы еще поговорим. Когда ты приехал?

– Еще было темно, еще звезды не погасли, – в том же тоне продолжал он. – Я видел, думая о тебе, как рождается солнце. Я искал тебя на улицах города, я бродил по его паркам и садам.

– Было бы проще искать меня там, где я была. – Мария пыталась вернуть его к реальности.

– Я не хотел услышать ответ хозяина или хозяйки, – нахмурился он, – что слуги не имеют права пользоваться телефоном.

– Да ну, Немезио, – протянула она, – мы же не в каменном веке.

Они уже были на пьяцца дель Дуомо и шагали под портиками.

– Кто они, эти люди, на которых ты работаешь? – спросил он. – Ты в своих письмах ничего о них не говоришь.

– Сначала их было двое, – сказала она, беря его под руку, брат и сестра. Сестра умерла, – печально добавила она. – И остался он.

– Что этот тип собой представляет? – не унимался Немезио.

– Очень богатый, – объяснила Мария, – очень одинокий, очень важный.

– Молодой? – спросил он с подозрительным равнодушием.

– Ревнуешь? – спросила она кокетливо.

– Я слишком уважаю тебя, чтобы ревновать, – изрек он.

– Я тебя тоже уважаю. – Марии никогда не удавалось развести уважение с ревностью.

– Так он молод? – настаивал Немезио.

– Старый, – сказала она шутя. – Толстый и безобразный.

– Возраст и красота не в счет, – заметил Немезио, которого скорее успокоило бы наличие у Больдрани супруги. Молодые люди свернули на виа Каппеллари, сели на двадцать четвертый трамвай и вышли на конечном кругу на виа Рипамонти.