Чтение онлайн

У Гали муж космонавт. Он улетел на целый год и вертится вокруг глобуса, будущий герой, а может, дважды. Я не спрашивал. Пусть вертится трижды, дело нужное. Галя шумно всхлипывает носом. У нее насморк. В космосе насморк гиблое дело. Неделю назад сморкнулся, не поймал... А сегодня она опять прилетела... Душ тоже дело сложное...

– Ты кем работаешь?
– спрашивает Галя.

– Никем, - отвечаю.

– А на что живешь?

– На бабушкино наследство.

– А почему ты живешь на это наследство, а не папа?

– Папа золото нашел. Ему не нужно.

– Тебе не скучно?

– Нет. У меня коллекция.

– Чего собираешь?

– Марки... Ничего в жизни интересного нет. Скучна она. Как ни глянешь, так и сяк повернешь, а все одно - скучна.

– А у меня всегда рыбки с детства были...

– Гуппи?

– И гуппи тоже.

Когда говорить не о чем, лучше молчать... И с чего Фрейд взял, что мужчина ищет женщину, похожую на свою мать?..

Галя, накинув мой халат, идет в душ. Ей совершенно не нужен халат, разве что от холода... Милый Федор Михалыч... Где ты?.. Видишь ли что-нибудь из своего поднебесья?.. Интересны мы тебе в своей мелкой суете?.. Показываешь ли там свой живот, или там все показывают свои прелести?.. Твоя мечта сбылась. В полный рост, голый, ты стоишь, заспиртованный, в Институте физкультуры, и все экскурсанты тобой любуются. Пятьсот рублей, причитающиеся тебе за тело, пересланы дочери. Что же ты никогда не говорил о ней?.. Она живет в твоей комнате вместе с мужем-космонавтом, а сейчас пошла принять душ. Сказать ей о том, что ты эксгибиционист, удостоенный права вечно показывать свое великолепное тело? Вряд ли она поймет. Женщины в чем-то безнадежно глупы... На твоей шее - характерный след от веревки. Ты сорок первый в моей коллекции, хотя твое расставание с жизнью было ординарным. Но самое главное - результат. Гигантская колба с уникальным экспонатом.

Мне нравится твоя дочь. Она спокойна и ласкова и легко поддается всевозможным обучениям. Ее муж, завертевшийся вокруг Земли ради науки, не успел даже зачать ребенка, да и вообще не любил тратить половую энергию, сублимируя ее в мировой космос. Что ж, кто-то должен исправлять чужие ошибки или доделывать то, что недоделал другой, почему бы мне этим не заняться, хотя бы ради твоей памяти. К тому же из меня получается хороший учитель. Я холоден, как сталь на морозе. Мои чувства никогда не опередят трезвого рассудка, и никакой сладострастный стон не отзовется во мне ответным. В сексе это высшее достижение... Ты помнишь, в твоей комнате стоял старенький метроном? Так вот, я его использую для задавания оптимальных ритмов. Конечно, это полезно лишь для начальной стадии, но ведь и ее нужно пройти. Так ведь?.. Безусловно, как старый эротоман, ты поймешь мои эксперименты с соками. Я их закупал в большом количестве и сливал в ванну. Сначала тяжелые, остающиеся на дне, а потом легкие и прозрачные, образующие верхний слой. В этот разноцветный коктейль, самый большой, который я когда-либо видел, опускался предмет моих обучений. Но даже в этой ситуации твоя дочь не могла отказаться от трусиков и маечки. Хотя это вносило в уроки свой шарм. К сожалению, от соков мы должны были вскоре отказаться. От них у Гали выступало раздражение на коже. Но в другом она преуспела вне сомнений. Я научил ее совокупляться при народе. Ну, например, на пляже, точнее - в реке, когда вокруг тебя плескаются десятки обывателей. Ты стоишь по пояс, а к тебе прижимается девушка, как будто ей холодно. Вот тут-то все и происходит. Главное, чтобы лицо оставалось скучающим... Ну что, старый самец! Ты еще не перевернулся в своей колбе?!

– Ты с кем-то разговариваешь?
– спрашивает Галя. Она трет полотенцем мокрые волосы.

– Отца твоего вспоминаю... Большой был человек.

– Жаль, что я почти его не знала, - сожалеет Галя, устраивая на голове хвост.
– Мама говорила, что он нехороший человек!

– Все матери эгоистки!
– убежденно говорю я.
– Если у них что-то не получилось, детей настраивают против отцов... Великий ученый он был. Свободную материю в себе открыл. Когда он умер, то все материалы сослуживцы забрали. Засекреченным был Федор Михалыч. И его, как Ленина, забальзамировали и выставили в секретной лаборатории, чтобы соратники не забывали... Я и сам-то после его смерти узнал, что секретник он, твой отец.

Мы сидим некоторое время, скорбными лицами поминая великого ученого.

– А что мне делать, когда мой муж вернется?
– спрашивает отгрустившая дочь.

– О чем ты?

– Я ведь с ним не смогу, как прежде... Ты ведь меня научил...

– Тебе не стоит волноваться на этот счет. Невесомость делает мужчину импотентом... Можешь развестись с ним, - предлагаю.

– Я его люблю, - вздыхает, подкрашивая глазки.

Мне нужно по делам. Я одеваюсь, треплю Галю по щеке и спускаюсь по лестнице в осенний день. До нотариальной конторы иду пешком, обдумывая свое дело. Потом целый час сижу в очереди и, наконец, попав на прием к нотариусу, объясняю свою нужду. Он удивленно смотрит на меня, долго не понимая, чего я от него хочу, а потом, когда уразумел, стал решительно отказываться. Я ему доказываю, что риска никакого, что на бумаге будет стоять моя подпись, а он лишь подтвердит ее. А на прейскурант плевать в конце концов!.. Наконец бумага составлена, нотариус прячет в карман часть денег из бабушкиного наследства, и я ухожу прочь, удовлетворенный,

– За твое здоровье, Казбек!
– поднимаю я бокал с шампанским.
– И пусть твоя раскосая физиономия поскорее окажется в Алма-Ате!

Мы пьем за его день рождения, он сообщает мне, что заявление об уходе уже подал и ковырять полумертвые мозги осталось несколько дней. Предлагает как-нибудь летом навестить его родину, покупаться в прохладных арыках и отведать шашлыка на саксауловом дереве. Безусловно, это все заманчиво, я даю свое согласие, и мы поднимаем тост за Казбековых родственников, проживающих в великом множестве в степях Мангышлака... Я еще некоторое время слушаю его болтовню, а потом достаю из кармана заверенную нотариусом бумагу.

– Видишь ли, какое дело...
– Я начинаю разговор издалека, чтоб не спугнуть.
– К тебе вопрос как к нейрохирургу.

– Что за вопрос?
– пропел Казбек, подыгрывая себе на саазе.

– Как бы тебе сказать... Ну... Можно ли обнаружить в мозгу след от раны, оставленный двадцать пять лет назад?.. Ну, например, след от осколка?

– Конечно, можно, - с легкостью, не ожидая подвоха, отвечает певец.

– А ты можешь найти?

– А тебе зачем?
– настораживается Казбек, бросив на постель инструмент.

– Видишь ли, я хочу попытаться отыскать в мозгу ту точку... Скучно мне как-то...

Я смотрю на своего друга серьезно, он понимает, что я не шучу, и мрачнеет.

– Ты безумный, - после паузы говорит Казбек.

– Помоги мне... Я приду к тебе под конец дежурства, ты вскроешь мой мозг и в канал раны вставишь трубочку так, чтобы, проходя в нее, гвоздь попадал в ту точку.

– Нет.

– Представь, что я угодил под машину.

– Нет.

Я протягиваю ему запотевшую в руках бумагу.

– Это тебя обезопасит. В ней есть и печать, и подпись нотариуса. Она тебе пригодится, если я умру. Но ведь ты классный хирург!

Казбек напрочь отказывается, и мне приходится до утра рассказывать о бессмысленности своего существования. Наконец, когда ночь кончилась, он согласился, сказав, что сделает для меня это, но бледный, совсем не похожий на казаха, предупредил, что руки не подаст, и чтоб я не приезжал к нему на шашлык в солнечную Алма-Ату.

– Когда?
– - спрашиваю.

– Послезавтра, - отвечает.

Руку он мне перестал подавать, начав с сегодняшнего утра.

Все женщины предчувствуют неприятности. Галя лежит рядом и не спит. Ночью она сняла маечку и трусики, и изъянов я в ней не обнаружил.

– Считай, что твой муж прилетел из космоса, - зло говорю ей.

– Почему?

– И непременно сходи в Институт физкультуры. Там интересная экспозиция...

Галя уходит в комнату своего отца, где тот когда-то всхлипывал, побитый моим родителем. А я лежу, уставившись в потолок, и минуты перед рассветом такие тоскливые в темные... Может быть, кто-нибудь сейчас позвонит и расскажет о чудесном самоубийстве с фантазией?..

Вечером следующего дня, приобретя в комиссионном магазине рыжеволосый парик, я зашел в парикмахерскую и наголо обрился. От этого вмятина на голове казалась еще больше, и прохожие пялили на меня глаза. Я надел парик и, прошагав до больницы пешком, предстал перед Казбеком шутом. В отличие от меня он был мрачен, но, давши мне слово, решил без новых уговоров его держать.

Я тщательно вымылся в больничной ванне, растерся вонючей жидкостью и надел белую, до пят, стерильную рубашку. Казбек сам привез меня на каталке в операционную и переложил на стол. Я пытался шутить, но казах на шутки не отвечал, стараясь говорить только необходимый минимум. Чтоб не дергалась, он привязал мою голову к ручкам, вставил в рот дощечку, защищающую язык от прикусывания, и, тщательно промазав череп йодом, спросил: