Чтение онлайн

Естественно, я полагаю, желать оказаться в положении того, кто выжил. Но у меня возникают сомнения. Неужели я действительно хотел бы прожить оставшуюся жизнь с половиной пальцев на руках и на ногах? И вообще: хочу ли я на самом деле принадлежать к числу людей, которые устроены так, что могут выжить, оказавшись погребенными под снегом? Потому что эти люди не вполне свободны и подчиняются правилам. Они относятся к этакому сильному христианскому типу, находящему радость в борьбе и считающему жизнь божьим даром, а не вещью, с которой можно запросто расстаться. Такой человек не принимает наркотики, не курит сигареты и не напивается, потому что это плохо, и считает, что с соблазнами нужно бороться. Если же ты принадлежишь к тем, кто, услышав эти голоса сирен, заявляет: «Что? Вы хотите, чтобы я выбрал между а) жалкой дрожью с отваливанием конечностей и б) глубоким, блаженным, бесконечным сном? Да какие могут быть сомнения!» — и быстро сдается, то оказываешься очень приятным типом людей. В смысле, это очень круто и красиво — отдать всю жизнь за несколько лишних минут сна.

Что меня тревожит, так это опасение, что я принадлежу к строгому, пуританскому типу — к тем, кто выживает. На это указывает то, что, когда я играю в эту игру с почти-засыпанием, я никогда не засыпаю, потому что некий ханжеский внутренний голос напоминает: «Нельзя спать днем, потому что у тебя много дел, и враги могут подкрасться, и соперники опередят, и ты проснешься слабым и жалким». Как он это делает сейчас, например.

Вопрос в следующем: чем занимаются настоящие лондонцы? Я знаю, чем занимаются не лондонцы. Они толпятся около Хард-рок-кафе или музея мадам Тюссо, ходят по магазинам на Оксфорд-стрит, болтаются вдоль Кингс-роуд или балдеют на ипподроме — все это мной уже испробовано, исключая ипподром, для которого я недостаточно современен.

Но настоящие лондонцы? Чего они не делают, как я выясняю во время похода за «Тайм-аут», так это не уделяют друг другу ни малейшего внимания. Все, мимо кого я прохожу по дороге к газетному киоску; совершенно игнорируют меня, когда я пытаюсь встретиться с ними взглядом, — даже величественная пожилая дама с двумя черными мопсами, которая и не подозревает, чего она лишилась, потому что я люблю мопсов, они были у нас дома, и я вполне мог бы проболтать с ней несколько минут о таких мелочах, как их хвосты, которые раскручиваются, если мопс чем-то недоволен, а это смог бы далеко не каждый, потому что люди считают мопсов уродливыми и тупыми. А затем она, возможно, пригласила бы меня в свой роскошный викторианский особняк выпить чаю, потому что я такой милый молодой человек, и попросила бы меня остаться с мопсами, когда она уедет на зиму в Cap d’Antibes, иначе это не получится у нее в этом году из-за ужасных законов о карантине и ухода экономки… Я как раз дохожу до того момента, как получаю извещение о том, что мопсы и я — единственные наследники огромного имущества леди X., когда слышу, как она обращается ко мне.

Я круто оборачиваюсь к ней с улыбкой на лице.

— Джок! — повторяет она снова мопсу, остановившемуся понюхать экскременты. Она бросает в мою сторону взгляд, говорящий, что я хуже этих экскрементов. Я иду дальше.

У газетного киоска я преувеличенно вежлив с женщиной-пакистанкой, стоящей за прилавком, у которой улыбаясь и самым приветливым голосом прошу «Кэмэл» и «о, вон ту зажигалку, если можно, да, спасибо», снова благодаря ее, расплачиваясь, и опять благодаря, принимая сдачу. Отчасти это чувство расовой вины. Отчасти, чтобы она сказала мне: «Кажется, я вас раньше не видела». А я бы ответил: «Я только что сюда переехал». И она бы сказала: «Рада познакомиться. Надеюсь на сотрудничество с вами — вам оставлять газету утром?» Но этого не происходит.

Я верчусь около двери, театрально и неуклюжекомично, что должно характеризовать меня как очаровательно-легкомысленную личность.

— Да, молоко, — говорю я, поворачиваясь на каблуках к витрине-холодильнику. — Молоко, — повторяю я, держа в руках коробку и разглядывая этикетку, как будто это некое редкое вино, а затем оглядываясь на нее с улыбкой, чтобы проверить, смотрит ли она разыгрываемый мною спектакль. На ее лице отражаются скука и безразличие, и мне становится интересно, существует ли такой вопрос, задав который можно вызвать ее сочувствие и желание принять участие в игре. «А полужирное — это то же самое, что полуснятое? А что значит „гомогенизированное"?» Но время упущено. Она занята тощим небритым мужчиной в плаще.

Она продолжает смотреть на него через мое плечо, когда я протягиваю ей молоко.

— Знаете, я только что переехал в этот район, — говорю я.

Женщина кивает недоуменно и протягивает мне сдачу. Человек в плаще смотрит на меня с омерзением, как будто я только что объявил, что трахаю щенков.

«Тайм-аут» рекомендует посмотреть фильм «Уит-нэйл и я». Его показывают в этом претендующем на тонкий вкус «Зеленом кинотеатре», где у кассира длинные всклокоченные волосы, очки и степень доктора философии, а вместо попкорна и искусственного апельсинового сока продают сушеные ломтики натуральных бананов, самодельные сигары и никарагуанский кофе «по честной цене». Большинство публики имеет тот внешний вид, который я хотел бы приобрести: немного постарше, более растрепанный, модный и утонченный. Они все знакомы друг с другом, выкрикивают приветствия своим друзьям в дальних рядах, хлопают друг друга по ладоням и расцеловываются в проходах — как будто я случайно попал в модный дневной воскресный клуб.

Я располагаюсь рядом с компанией, состоящей из молодого человека примерно одного со мной возраста и трех возмутительно красивых девушек. Ну, не совсем рядом, потому что, когда я приближаюсь к ним, темноглазая девушка, которая ближе ко мне, поднимает на меня взгляд, и я не выдерживаю. Я сажусь через два сиденья от нее, что, на мой взгляд, довольно смело. Их разговор состоит по большей части из понятных только им шуток и сплетен о людях, которых я не знаю. Когда же я понимаю их шутки или начинают показывать рекламу, которую они ругают или хвалят, или, пуще того, они вспоминают отличную либо дрянную рекламу фильмов прошлых лет, я глупо улыбаюсь и бросаю в их сторону взгляды, которые должны сказать: «Слушайте, я не просто странный тип, сидящий в кинозале через два места от вас. Я такой же человек, как вы, с такими же чувством юмора и взглядами, и я уверен, что мы отлично поладили бы, если бы познакомились, так давайте станем друзьями, а?» Я как бы забрасываю наживку для рыбы.

Поняв, что на эту наживку они не клюют и, чего доброго, думают: «Что это за чудной тип сидит слева и все время ухмыляется?» — я проклинаю себя за то, что побоялся сесть немного ближе, — тогда скорее можно было ожидать, что они в какой-то мере сочтут меня членом своей компании. Может быть, еще не поздно пересесть: у меня появилась причина. Некто раздражающе высокий с взъерошенной шевелюрой уселся прямо впереди меня, и стоит мне успокоиться, когда он опускается вниз и я могу все видеть, не особенно вытягивая шею, как он вдруг снова распрямляется.

— Это место не занято? — обращается какой-то стоящий в проходе тип с вопросом к темноглазой девушке, рядом с которой бы я сел, если бы шевелился быстрее. Он даже не удосуживается спросить у меня. Неужели так очевидно, что у меня нет друзей?

— Оно ваше, — говорит девушка, улыбаясь, чем этот парень тут же пользуется и «к случаю» рассказывает, как он мечтал посмотреть этот фильм и как много хорошего о нем слышал. Девушка и остальная компания тут же дружелюбно ему отвечают и угощают солеными орешками. Затем они спрашивают его, что он будет делать потом — они собираются с друзьями устроить оргию, любит ли он наркотики, и понравилась ли ему какая-нибудь девушка особенно или он предпочел бы заняться сексом со всеми тремя?

После фильма я расстраиваюсь еще больше. Не из-за самой картины, которая сразу опередила «Brazil» в качестве моего официального самого любимого фильма, а из-за всего остального: идет дождь, противно шуршат по мокрой дороге шины машин, а я вышел без зонта; мне почему-то кажется, что уже вечер, хотя еще светло: бледно-серый свет воскресного дня; я живу в Лондоне, и у меня нет работы; и друзей нет; и женщины тоже нет…

Это угнетает больше всего. Все эти потрясающие диалоги, и некому пересказать их, путая слова, не с кем вспомнить самые яркие места типа «мы люди не местные», или когда дядя Монти пытается соблазнить Марвуда, или Дэнни-наркодилер — совсем не смешно, когда ты один. Нужен кто-то другой, кто ответит тебе: «Да, а как тебе то место, где…» — а ты его побьешь своим, еще лучшим куском.

Ясно, что справиться со всем эти можно, только если поскорее одуреть от наркотиков или алкоголя. Но где их добыть? Еще нет и пяти вечера — пабы и магазины, торгующие навынос, откроются только через два с лишним часа. У меня нет знакомого наркоторговца. У меня нет знакомых, которые знают, где найти наркоторговца. А если бы и были, то связываться с ними слишком долго, а мне нужно забыть реальность немедленно.

Переодевшись в сухое и обыскав все уголки карманов, рюкзака и чемодана — не завалялся ли где-нибудь кусочек гашиша, переживший предыдущий раз, когда я попадал в такую ситуацию, — я понимаю, что нужно принимать экстренные меры.