Чтение онлайн

— Буря в КШТ из-за урезанного финансирования?

— Не то чтобы он был урезан, но…

— Буря в стакане воды в КШТ?

— Слушай, я что-нибудь сделаю из этого. Просто предоставь это мне. А если потребуются какие-то поправки, я потом передам их по телефону.

— Что? Опять хочешь свалить?

— Я вынужден. Я пишу для тебя о Гластонбери.

— Чудесно, — говорю я, разглядывая полоску травы между палаткой и пологом, на которую Маркус снайперски вылил содержимое своего раздувшегося от пива мочевого пузыря.

— Да, надо полагать, что ты пошел бы по нужде за полмили до писсуара? — говорит он, в то время как отдельные капли дождя, падающего на брезент, перерастают в мощный шквал.

Я смотрю вниз на два кома сомерсетской грязи, по форме напоминающих ботинки, под которыми скрывается то, что до сегодняшнего вечера было начищенной парой «катерпиллеров» из оленьей кожи. Потом я шевелю все еще замерзшими большими пальцами в все еще мокрых носках и покорно затягиваюсь косяком.

— Однако настоящее, — говорит Маркус.

— Что настоящее?

Маркус машет сигаретой, которую я ему только что передал:

— Это. Все. Грязь. Наркотики. Полный набор Гластонбери.

— Мне кажется, «э» должно быть твердым, — говорю я.

— Как?

— Я думаю, что произносится Глэстонбери, а не Глааастонбери.

— А-а, — говорит Маркус.

— Честно говоря, я сам не уверен. Раньше я сам говорил «Глааастонбери», потому что так красивее. Но когда это услышал мой брат, он возмутился.

— Давай спросим у соседей? С виду они вполне приличные.

— Нет!

— Почему нет?

— Потому что тогда они узнают, что мы здесь раньше не были.

— По-моему, это и так очевидно. — Маркус высовывает голову наружу Слышно шипение остатков заливаемого дождем костра наших соседей. — Эй, слушайте, — говорит он. Затем поправляется: — Извини меня, дружище!

— Чем мы можем тебе помочь, старик?

— Мы тут не можем решить: Глэстонбери или Глааастонбери?

— Все зависит от того, к какому классу ты себя относишь, — отвечает голос.

— Спасибо, — говорит Маркус.

— Эй, дружище, курнуть хочешь? — говорит голос.

— У нас есть немного, спасибо, — говорит Маркус.

— Грибков? Кислоты? — говорит голос.

Маркус шепчет:

— Ты как?

— Нет. К черту, — говорю я.

— А почему?

— Могут вызвать из редакции новостей.

— Ну, не в такое же время?

— Как раз в это время. Сейчас поступают первые выпуски других газет. Если выясняется, что мы упустили что-то важное, тебя заставляют скорее исправить положение.

— Нам твоя работа что — весь фестиваль испортит?

— Нечего меня ругать. Это все твоя чертова сестра. Она вечно пишет про всякую такую чушь.

— Готов поверить.

— Она всегда была такой испорченной?

— А я не рассказывал тебе, как она застукала меня целующимся на спортплощадке с дочкой викария и дала этот материал в колонку сплетен бюллетеня Пони-клуба?

— Готов поспорить, что после этого она рассчитывала на полное сочувствие и понимание, как будто это совершенно нормально и на ее месте так сделал бы каждый.

— Здесь действует одно правило: либо ты любишь ее за ее недостатки, либо не любишь вовсе, — говорит Маркус.

— Телка.

— Полная.

— Но очень милая телка, несмотря на всю ее существенную надоедливость. Как Эрминтруда.

— Кто такая Эрминтруда? — говорит Маркус.

Пятница начинается ужасно. Вместо того чтобы балдеть от наркотиков, я вынужден тащиться по грязи вместе с фотографом, которого разыскивал все утро, выполняя это безумное задание: доказать, что фестиваль в Гластонбери — того же порядка событие, что и турнир в Уимблдоне, регата в Хенли, фестиваль в Глиндебурне и скачки Королевского Эскота. Мысль была в том, чтобы взять интервью у молодых фотогеничных зрителей фестиваля, предпочтительно женского пола, с фамилиями, столь же благозвучными, как у читателей «Телеграф», и лицами принцессы Дианы. К несчастью, все они где-то скрываются.

Точнее, все они оказываются около Маркуса, как я обнаруживаю к середине дня после бесплодного утра, когда невнятным голосом меня окликают возле палатки с сидром.

Маркус развалился на грязной плащ-палатке под самодельным навесом, нетвердо держа пластиковый стакан дрянного деревенского пойла в одной руке и толстую сигарету с марихуаной — в другой, а вокруг нею собралось полдюжины гибких девиц типа тех, у которых на фото в разделе «Наблюдатель» журнала «Тэтлер» на светской свадьбе случайно вывалилась грудь из платья из тафты.

Мои глаза жадно перепрыгивают с одной девушки на другую. Нет, у меня не секс на уме — главным образом не секс. Я думаю о цитатах и демографии читателей.

— Взбодрись, — говорит Маркус, предлагая мне свою сигарету.

— Не могу. Я отсюда иду в полицию.

— Это точно твой приятель, Марки? — говорит одна из девиц, растягивая слова.

Маркус знакомит нас. Учеба в Уайком Эбби, Челтенхем Лэйдиз, Сен-Полз. Сирина, Пидж, Тиггер. Как раз то, за чем охотится отдел новостей.

— Я знаю, кто тебя приободрит, — говорит Маркус.

— Кто?

В этот момент мое зрение застилает розовый свет сквозь сплетенные пальцы рук, закрывшие мне глаза. Их прикосновение нежное, и, наверно, они женские, и хотя мне якобы должно быть приятно, но я никогда не любил эту игру. Неприятны неожиданность и запах рук, которые ты вынужден нюхать.

— Фу, — говорит хозяйка рук.

Я сожалею, что не испытываю того удовольствия, которое явно, по ее мнению, должен испытывать. На самом деле я чувствую себя достаточно неприятно.

— Хорошо, сдаюсь, — говорю я Маркусу. — Кто тут собирается меня взбодрить?

— Отнесись к ней с вниманием, ей столько пришлось вытерпеть, — упрекает меня Маркус.

— С каких это пор Джош стал заботиться о ком-либо, кроме себя, — говорит Молли.

Обычно Молли не показывает виду, что чем-то обеспокоена. Это свойство человека из высших слоев общества — выглядеть безмятежно, даже если очень встревожен. Однако сейчас заметна ее неуверенность в себе. Одета слишком не по-городскому, кожа слишком ухожена, мозги недостаточно пошли набекрень вследствие выпивки, наркотиков или легендарной атмосферы Гласто, от которой пьянеют все люди, даже без дури.