Чтение онлайн

— Вести разлетаются быстро, когда их пытаются удержать. Едва ли в городе не узнали экипаж Канцелярии и Тимашева в нём, — княгиня, вытащив платок из рукава, обмахнулась. — Душно, может, откроете? — и села в кресло.

— Чтобы весь этот гам мне на голову? Уж простите, ваша светлость, придётся вам потерпеть, — настроение императора становилось только хуже, он тоже сел — за стол, несколько надувшись. — Спущу на них всю жандармерию! Вот почему я не изменю решения! Сколько набежало народу? А сколь ещё будет? Это же чистой воды бунт против государя! — он в сердцах хлопнул по столу. — Уму не постижимо, сколько у девчонки влияния! Да как пошло она его заполучила — купила народ меценатством. Не думается ли вам, что всё для того и было? Все «благодеяния»? Чтоб вместе с тем творить, что хочется, говорить, что вздумается, зная — заступятся, отговорят, замолвят словечко, а может — вон — соберут толпы. От бедняков преданности добиться не мудрено…

— Вот именно! — не выдержала императрица. — Совсем не мудрено — так попробуйте и вы, ваше величество! Народ вас любит — ваш народ! Но если вы украдёте их сердце, их душу!.. Лизавета для них — не очередная дворянка, она символ, она вера! Вам ли не знать, что за веру жизни отдают? Едва ли вам простят, если вы отберёте её.

Воцарилась тишина. Княгиня молча разглядывая то императора — он сидел, уставившись в стол и возмущённо о чём-то думал, — то императрицу — она пыталась выровнять дыхание после столь эмоционального монолога. Молодые! И искры между ними… Княгиня не могла нарадоваться — династический брак этих двоих не лишён любви. Конечно, не той любви, что могут позволить себе простые обыватели, и всё же…

— Да и короне она полезна, — вдруг проговорил император, видимо, взвесив все за и против. — Но отступать нельзя — иначе «несогласные» как снежный ком…

— И как же быть? — императрица встала рядом с мужем, положив руку ему на плечо. Женские хитрости — так она словно бы контролировала его мысли. Прояви нежность, покорность — и получи то же в ответ.

— Полностью отменить приговор невозможно, — император положил руку поверх её. — Но… Пять лет ссылки выглядит более милосердно…

— Не лишайте её титула, — твёрдо проговорила княгиня. Конечно, это немыслимо, титул — первое, чего лишаются инакомыслящие, но она ведь обещала племяннику сделать всё, что возможно. — Не конфискуйте имущество. Отправьте её в ссылку графиней — со всеми полагающимися почестями и послаблениями. Даже её отец с куда большей провинностью обитал в дворянском именье друга — в не самых суровых краях. В противном случае всё будет выглядеть так, будто поддержка простого населения порицаема. Вы же представляетесь народу как государь более близкий им, чем те, что были до вас.

— Идите, — вздохнул император. — Я оглашу решение позже. Но вот это, — он указал на окно, — я так просто не оставлю.

Санкт-Петербург

Зимний дворец

Малая комната нижнего этажа

Стенания толпы я услышала не сразу. Поначалу я вовсе не поняла, что на площади собираются люди, после — не решалась предположить, по какому поводу. Окон в моей комнате не наблюдалось, хотя было вполне светло из-за свечей, и оттого даже уютно. Мне уже дважды приносили еду, и только поэтому я поняла, что прошёл уже почти весь день. Вероятно, ждут ночи, чтобы вывезти меня в Петропавловскую без лишних свидетелей.

Интересно, как там дома? Наверное, все переживают. Через лакея, принёсшего еду, я передала, что со мной всё хорошо, но доставил ли он послание? И успокоит ли это близких? Едва ли…

Шум толпы нарастал, выкрики становились всё явственнее. Поначалу я думала, что мне показалось, но вот уже через слово я стала слышать своё имя.

Точно ведь! Кричат — Лиза Вавилова…

Неужели вышли поддержать меня? Против государева указа? Нет-нет, это вовсе не на руку — лишь ещё больше разозлит императора! Впрочем, какая уже разница?

Как жаль, что я не могу их остановить! Надеюсь, его величество не будет излишне жесток — ему это не к лицу, определённо.

Остаётся только молиться за сохранность людей… Пусть всё будет хорошо! Они вовсе не виноваты, что оказались так добры, так отзывчивы!..

И как приятно! Страшно, но и радостно в то же время — кто знал, что столько голосов будет скандировать моё имя, столько сердец будет радеть за меня, столько спин — пытаться закрыть от беды?

Анзор был прав — и я каждый раз убеждаюсь в этом. Ты никогда не бываешь один. С тобой всегда Господь, и если Он любит тебя, то и творения его будут любить. Неужели я любима Им? Несмотря на все ошибки и глупости, несмотря на слабости? Как милосерден Он, как сострадателен к своим самым неблагодарным созданиям…

— Свободу Лизе Вавиловой! — голоса крепчали, и больше я не сомневалась в причине всеобщего собрания. Даже толстые стены, даже то, что я находилась ниже уровня земли, не удерживали силу слаженных выкриков.

Господь, сделай меня лучше той, кем видят все эти люди! Я не заслуживаю их жертвы! Не заслуживаю их смелости и любви!

Я с содроганием прислушивалась к каждому звуку. Боялась — вдруг толпу начнут разгонять? Я не раз видела подобное — в ход идёт сила, и неважно, против кого — будь то женщины, дети, старики. Как грубо порой городовые разгоняют калек на паперти — это зрелище всегда разрывало мне сердце. А сейчас, слыша лишь выкрики, свист жандармерии, звон предупредительных колоколов, я могу представлять самые разные картины, и все — жуткие.

— Разойтись! Разойтись! — послышалось словно бы прямо за стеной. Я встала на спинку кресла, поближе к потолку, и слушала.

Звук ключа в замке застал врасплох. Когда дверь отворилась, я едва не упала, удачно соскользнув в кресло, словно так и сидела.

— Распоряжение о переводе в Петропавловскую крепость отменили, — недовольно бросил Тимашев. — Вас конвоируют в именье, где вы будете обитать под стражей до момента ссылки. Покидать усадьбу и прилегающие территории воспрещается.

Что за дворовые замашки? А где хвалёная вежливость? Шут!

Я, не торопясь, встала, оправила одежду, вуаль, что удачно закрыла лицо во время падения (даже в такой мелочи Господь оберегает меня!), и направилась к выходу.

— Вы не можете передвигаться без сопровождения, — предупредил Тимашев.

— Уверена, у вас много дел, меня сопроводят и без вас, — не намёк — прямо сказала. Не совсем же он бесстыден, чтобы настаивать на своём обществе?

— Я выкрою для вас минутку.

Что же — я была наивна. Настолько.

Сказав «конвоируют», Тимашев не преувеличил — из дворца я выходила в сопровождении семи соглядатаев, обступивших меня со всех сторон.

Выводили меня прямо на Дворцовую площадь. Не знаю, какую цель преследовал его величество, но толпа, окружённая кольцом из стражей порядка, очевидно поредевшая после попытки разогнать, увидев меня, закричала пуще прежнего.

Народ теснили подальше от дворца, никто и не сопротивлялся — махали мне шапками и платками, поднимали выше детей, чтоб и тем было видно.

— Лиза! Лиза!

— Свободу Лизе Вавиловой!

На глаза навернулись слёзы. Я так старалась не расплакаться, сидя в четырёх стенах наедине с собой, но вот-вот не выдержу — при свидетелях. Кажется, мне ещё никто и никогда не был так рад.

— Мы должны пройти до экипажа, — сообщил Тимашев. — Вот же… сброд…

— Следите за языком, — оборвала его, а сама присела в низком реверансе, посвящённом собравшимся.

Народ возликовал сильнее, а Тимашев рявкнул раздражённо:

— Показуха! Не задерживайте нас, графиня, вы не в том уже положении!

— Так всё же графиня? — притворно удивилась. — По вашему отношению я было подумала, что титула меня уже лишили, — Тимашев скривился. — Тогда извольте соблюдать приличия и — право — я бы не хотела отныне слышать и писка с вашей стороны, будьте так добры. А теперь — шевелитесь, я устала по вашей милости и хочу домой, — он было открыл рот, но я цыкнула: — Ни писка!