Эффект красной черты
Шрифт:
Да, тридцать лет назад… Доброе старое время восьмидесятых… Каким забавным мальчишкой рос Джек. Сейчас ты, сынок, был бы сверстником Стива, и твоя проказница Салли отключила бы свой видеофон, разговаривая с тобой из далекой неаполитанской гостиницы.
Черт бы побрал, Салли, твоего лохматого итальяшку, чье сопение явно доносил чуткий аппарат, твоего мерзкого дружка, из-за которого я не смог увидеть твое лицо, а значит, и лицо юного Джека.
Черт бы побрал ту нелепую заварушку, где патриотическим факелом врезался в азиатский пригорок твой самолет, Джекки. И этот факел через каких-то десять лет принес мне уйму голосов — все-таки отец героя и ярый противник локальных войн…
Фил чего-то недопонимает. Все его умные объяснения не мешают мне разрываться на куски. И я разорвусь по-настоящему, если немедленно не включу фантасон. Часа три в моем распоряжении, и, может, это последние спокойные часы в моей жизни, провались этот Файтер в ядерную преисподнюю.
Что бы мы тут ни решали, самое страшное — его правота. Самое страшное, если мы доигрались, доигрались в равновесие, полагая, что это одно и то же равновесие — при паре неповоротливых хиросимских «Малышей» и при десятках тысяч мобильных самонаводящихся боеголовок с каждой стороны… Господи, спаси всех нас, и пусть, проснувшись, я пойму, что все это было лишь самым дурным из дурных снов, было лишь случайным сбоем в длинной фантпрограмме. И пусть мне снова откроется путь на ринг, откроется все забытое, все, что нужно вспомнить, чтобы выдержать отпущенные мне новые раунды…
Джим Файтер опустил голову на руль. Все. Он сделал свой ход и все-таки жив, забавно, но это так — он жив и находится в собственном гараже, и сейчас он попадет в свой дом, ненадежную свою крепость.
Я вполне допускаю, думал Файтер, что входная дверь коттеджа уже не заперта, а лишь притворена, и в холле в одном из кресел-раковин, которые так забавно расставляла Сьюзи, сидит молодой человек с волевым лицом, надежный парень из конторы Сэма. Или двое парней — для пущей уверенности. Разве это невероятно? Разве не такие же парни неотступно преследовали мою машину последние полчаса? Висели на хвосте, или как там у них это называется…
Все-таки быстро и четко работает их аппарат. Должно быть, сейчас уже приведены в готовность агенты в самых разных уголках Земли. Объявлен глобальный поиск некой дамы с тремя мальчиками, потенциальной вдовы Файтера, через которую ее преступный муж, вероятно, пытается вступить в связь с врагом, подорвать престиж своей родины, а главное — позиции Веселого Старца на очередных выборах.
Парни встанут, думал Файтер, встанут и, пожалуй, поприветствуют меня вежливыми улыбками. И все произойдет самым простым и спокойным образом. Не будет ни испанских сапог, ни дыбы, ни даже электрических разрядов в деликатные места. Будет мгновенная маска с лопающейся ампулой надежнейшего Труза-97. И из меня хлынет поток чистой реальности, не замороченной никакими выдумками. Практически стопроцентная атрофия воображения. И, говорят, в этом идиотском состоянии источника чистой правды приходится пребывать две или три недели. Разумеется, в особом изоляторе ведомства Сэма, ибо источник чистой правды подчас опасней бешеной собаки. А три инъекции с двухнедельными интервалами дают стабильный эффект, человек навсегда становится непереносимым в словах и поступках — называет вещи своими именами и действует соответственно. И его свидетельствуют как бедненького постояльца психушки…
Но вряд ли Бобби и его команда решатся на такое. Они не скандала испугаются, нет. Конечно, Файтер — фигура, это не какой-нибудь лидер местного цветного профсоюза, решат они, но в такой игре, при ставках такого масштаба, фигур абсолютной ценности быть не может… дело в ином. Они испугаются того, что этот подонок Файтер, несомненно, знающий о Трузе-97, и о методах принудительного включения в фантамат, и о много другом, предусмотрел кое-что необычное. Не мог не предусмотреть, если решился на схватку с Мудрым Бобби и его окружением…
Они испугаются не меня, думал Файтер, а своих представлений обо мне. Они будут проигрывать десятки вариантов, приписывать мне связь с иностранными разведками и местными террористическими группами. Отчего они уверены, что в моем коттедже их парни не столкнутся с засадой и не поднимется страшный шум? И если у этих парней публично отберут труз-маску, Бобу не сдобровать — запрещенные методы, и все такое…
Они тоже не дураки, думал Файтер, пожалуй, они даже слишком умны для успешной борьбы с такими, как я. Они и не подозревают, насколько я беззащитен и примитивен в своих приемах, и в этом моя истинная сила. А сейчас надо пойти наверх, запереться — хотя это и бессмысленно — и использовать совсем иную ампулу. И они, если надумают ворваться ко мне, получат превосходный подарочек…
Совещание шло к концу. Говорить было вроде бы не о чем. Ситуацию периодически резюмировал Джи-Пай, который носился из угла в угол по кабинету и через каждую четверть часа восклицал:
— У нас нет модели этого Файтера, вот в чем беда…
Это казалось истинной правдой, противной до зубной боли, но именно правдой. Никто не мог нащупать реальный путь к скандалу, грозившему со стороны Файтера. Все пути перекрыты, любой вопль создателя эвроматов можно трансформировать в бред сумасшедшего, в проявление ущемленного самолюбия или технократической ограниченности, наконец в подстрекательство иноземной разведки — в общем, в нечто грязноватое и дурно пахнущее.
«Сэм неплохо поработал, взял этого Файтера в настоящее кольцо, — думал Президент, безуспешно борясь с волнообразными приступами головной боли. Но его работа подчеркивает наше бессилие и скудоумие. Файтер оригинален этого у него не отнимешь. Похоже, он загнал нас в тупик. А Фил, эта древняя рухлядь, молчит, и впечатление таково, что плевать он хотел на наши беды… И Стив совсем скис, кажется, он уже не прочь выкинуть белый флаг… Если Джи-Пай сию минуту не спрячется в своем кресле, я там ему хорошего пинка, еще пару минут такого мельтешенья, и голова моя лопнет, как вакуумная хлопушка…»
— Слушайте, Лонски, не можете ли вы присесть и дать покой нашим глазам? — грозно зарычал Сэм, словно угадывая важнейшую часть мыслей Президента. — А после вашей мягкой посадки я хотел бы услышать мнение мистера Уондеринга, возможно, он знает Файтера с неизвестной нам стороны.
Джи-Пай тут же остановился перед креслом Сэма и раздраженно заголосил:
— Мы живем в свободной стране, и я волен делать что угодно. Я не на допросе в вашем департаменте, Сэм, и вы пока не осуществили мою посадку, мягкую или жесткую. Я имею право бегать по кабинету или лежать на ковре, я имею право вообще уйти, если кому-то не нравится моя физиономия. Такие, как вы, Сэм, вечно подковыривают интеллигенцию, пытаются отобрать у нее даже иллюзию свободы, и вот вам наглядный результат — дело Файтера…
Лицо Сэма стало покрываться красными пятнами, и Шедоу счел за лучшее выйти из транса, связанного с размышлениями о тающей, как мираж, перспективе отпуска, о славной недельке с Мэри…
— Вот что, друзья, — примирительно сказал он, — нам не хватало лишь одного — передраться друг с другом к великой радости всевозможных файтеров. Ты, Джи-Пай, и вправду действуешь всем на нервы, хотя Сэм был немного резковат. Но все мы измотаны до предела и должны понимать друг друга. Надо исходить из того, что наш корабль начинает тонуть, а принять SOS просто некому. Мы сами должны вытянуть себя за волосы, должны совершить чудо в духе Мюнхгаузена.
— Ты записной миротворец, Стив, — еще больше взвинтился Джи-Пай, присаживаясь, однако, на подлокотник своего кресла. — Мы пустили более трех часов коту под хвост, и нечего тут подчеркивать мои привычки. Сэм так и не обнаружил следов семьи Файтера, и, честно говоря, я немного рад, что коллега Файтер натянул нос нашей хваленой разведке. Раз это делает обычный профессор кибернетики, неудивительно, что на каждом шагу это удается зарубежным спецслужбам…
— Вы что это имеете в виду, а? — хмурясь, спросил Сэм.