Чтение онлайн

В шушенской бане один крестьянин сказал мне: «А ты, Ильич, помрешь от Кондрашки», и на мой вопрос «почему?», крестьянин ответил: «Да шея у тебя больно короткая» (конечно, крестьянин под шеей подразумевал другой ленинский орган); Гамилькар собирался предложить больному вождю переселиться в Офир, но так как тело Ленина решено было не хоронить, мавзолей уже был построен, то и вопрос отпал; чтобы закончить с этой неожиданно возникшей ленинианой, надо напомнить, что негус Фита-урари, будучи уже Pohouyam'ом, предложил ВЦИКу купить ленинский Мавзолей вместе с мумией для офирского Национального музея, переговоры велись до скончания века и завершились к взаимному удовольствию сторон — мавзолей был куплен по весу чистого золота, его разобрали, каждый кирпич пронумеровали и завернули в бумажку, перевезли в Офир и установили в центре Амбре-Эдема рядом с гранитным фаллосом и пушкинским Бахчисарайским фонтаном), — так вот, когда Гамилькар в очередной раз ушел через Альпы, падре Карло кинул глаз на графиню.

— Sortons un peu au potager, — сказал падре Карло, — lе temps est si beau, et c'est si rare a Boncanigo. Ot. [7]

— Aves le plus grand plaisir. [8]

— Да скажите, пожалуйста, для чего же мы с вами говорим по-французски? — спросил падре.

— Я не хочу коверкать итальяно.

Они пришли в огород, где последовал разговор с эротическими сигналами:

— Смотрите, от, какие мне удалось вывести помидоры.

— О, какие красивые красные помидоры. Я хочу поглядеть на капусту.

— И serait bien aimble a vous de venir me ranimer. Ot, [9] — шепнул он ей.

Гамилькар отсутствовал уже второй месяц, а графиня, привыкшая pour «c'est affaire», souffrir sans «c'est affaire». [10] Падре внушал ей доверие, даже более чем доверие. Это его простецкое «ot» так напоминало ей задумчивую частичку «вот» или «от», которые русские любят вставлять в разговор. «Se amor поп е che dunqe?» [11] — думала графиня.

— Gueule du bois? — понимающе спросила она. — Je suis a vous… Ne me jouez pas un mauvais tour, [12] — подумала и добавила она.

Падре ответил:

— О, что вы! A quoi pensel-vous! [13]

Наконец Элка зашла в гости к дону Карлеоне в дачную пристройку.

— А не выпить ли нам чаю? — сказал падре известный любовный пароль.

— Почему бы не выпить? — правильно ответила графиня.

— Ах, какой у вас верстак! — сказал плотник дежурную фразу.

— Хотите на нем поработать? — опять правильно спросила графиня.

Плотник, не теряя времени, увлек графиню Кустодиеву на большое letto matrimoniale, le met a l'aise [14] и, как говорится, имел ее. Вот.

Плотник был восхищен.

— Vous la plus jolie, chere comtesse. Ot. [15]

— Какая из меня к черту графиня, — ответила тоже восхищенная Элка, натягивая трусы. — Была графиня, сплыла графиня.

Плотник взял недельный отпуск на своей стройке, и они семь дней без перерыва восхитительно трясли матримониальное ложе в дачном сарайчике, вкусно пахнущем стружками, кукурузной олифой и столярным клеем. Восхитительно! С плотником было восхитительно по-другому, чем с Гамилькаром. Плотник был груб и не царских кровей, его дрын, прости господи, не уступал величиной гамилькаровой елде, но поверхность, как и полагается плотницкому дрыну, была рашпелевидной, что придавало новые ощущательпые нюансы. Восхитительно! Плотник дополнял Гамилькара, Гамилькар дополнял плотника.

Их связь не осталась незамеченной.

— За неимением горничной имеют дворника, — однажды сказал вечно пьяный музыкант Джузеппе Верди и получил за такую шутку поленом по голове. Пришлось вызывать «скорую помощь» и увозить Джузеппе с разбитой головой в больницу для бедных, откуда он с сотрясением мозга был вскоре изгнан за пьянство.

Гамилькар в очередной раз перешел через Альпы и вернулся в Бонцаниго. Плотника в доме не было, он уехал на заработки в Милан, но в доме пахло плотником. Гамилькар что-то почувствовал, раздул ноздри, внимательно посмотрел па графиню и сказал:

— Vous etes terrible avec votre petit air innocent. [16]

— А вы что думали du train, que nous allons! — с вызовом ответила графиня. — Просто il me faisait la cour. [17]

В домик по вечерам наведывались темные личности. От Рима было недалеко. Жили на две квартиры.

— Одной zhopo'y на двух стульях, — говаривала графиня.

Вечный город был хмур и грязен после войны. Какой-то бомбист недавно взорвал в Риме эфиопское консульство, но подозревать в этом взрыве Ленина и комиссаров у римского комиссара полиции не было никаких оснований. Подозрение пало на Гамилькара, как на эритрейского сепаратиста. Его, конечно, не арестовали, но с поблажкой за ним приглядывали.

— Пусть взрывает себе всяких эфиопов, это его дело, но догляд нужен, — сказал комиссар полиции.

Теперь, находясь наконец в Италии, Гамилькар вволю мог ненавидеть все итальянское: Рим, макароны, карабинеров, Муссолини. Он бродил по Риму, как когда-то но Севастополю. В Великой Блуднице — Сашко говорил: «Велика шлюха» — Гамилькару нравился один лишь разваленный Колизей, в этих развалинах он чувствовал руку Карфагена.

Но вот пришло время пощупать самого Бенито. Эфиопским консульством были сделаны через МИД Италии дипломатические намеки, и Муссолини решил принять этого эритрейского сепаратиста.

— Так и запишем, — повторил майор Нуразбеков, но ничего записывать не стал. — Вот как славно мы о Гумилеве поговорили. Правильно. Вы с Гумилевым не знакомы, откуда. А Скворцова Николая Степановича — знаете?

— Тоже поэт? Не слышал.

— Не поэт. Человек такой: Скворцов Николай Степанович. Знаете такого?

Гайдамака задумался, прикрыл ладонью глаза и забормотал, забормотал, мучительно вспоминая:

— Скворцов, Скворцов, Скворцов…

— Ну, зачем же так откровенно дурака валять? — поморщился майор Нуразбеков. — Вы же прекрасно знаете Николая Степановича Скворцова. Вот и отвечайте: знаю.

— Ну, я с ним, в общем, свиней не пас, но знаком немного… ик-к… Вот только имени-отчества не помнил и не сразу сообразил, о ком речь, товарищ майор, — Гайдамака в свою очередь влепил для проверки «товарища майора» и стал ожидать ответной реакции.

— Ну, и какое у вас о нем сложилось впечатление? — никак не отреагировал на «товарища» товарищ майор, хотя мог бы ответить классически: «Тамбовский волк тебе товарищ». Значит, пока «товарищ» прошел обоюдно.

— Ну, трудно сказать…

— Ну, скажите, попробуйте, — майор Нуразбеков подрезал очередное «ну», как теннисный мячик.

— Ну, какой-то он весь такой… — прямоугольно отбил подачу Гайдамака, путаясь в местоимениях и боясь даже подумать о той десятитысячной пачке из скворцовской запазухи. Кто его разберет, этого восточного телепата, — может быть, он мысли читает. По спине бить — рад стараться, товарищ майор! Смотри, как бы в морду кулаком не заехал. Знает он о трех сторублевках или не знает?