Чтение онлайн

И вот, очутившись в ночном лесу, она вдруг поняла, что ее протест против строгости матери может завершиться чем-то нехорошим, нечистым и непоправимым… Чуть не плача она повторила:

— Поехали домой, а?.. Мама ругаться будет…

Он схватил ее, притиснул к земле и принялся бешено целовать. Она сопротивлялась, выставив сразу ставшие жесткими колени, упираясь острыми локтями ему в грудь.

— Нет! Отпусти, подонок!..

Сейчас же в нем вскипело раздражение. Как это так — нет?! И кто это — подонок?!

Он хотел ее! А все, что он хотел, он привык получать. Но она продолжала молча вырываться, поняв, что кричать бесполезно. Она рвалась из его рук со слепым упрямством зверька, попавшего в петлю, не понимая, что чем сильнее она рвется, тем сильнее его раздражает, тем сильнее разжигает в нем злобу и желание. И эта злоба, подобно петле-удавке, все сильнее опутывает их обоих, и вырваться уже невозможно…

Пальцы его наткнулись на гладкую, прохладную поверхность шлема. Широко размахнувшись, он ударил ее шлемом по голове…

Она очнулась почти сразу, но лежала не шевелясь, закусив губы и глядя ему в лицо широко открытыми, пустыми от черноты, глазами.

Он сел, брезгливо покосился на ее бедра, блестевшие беззащитной белизной в свете зари. Теперь она вовсе не казалась такой желанной, как минуту назад. Даже не попытавшись одернуть юбку, она заговорила, еле шевеля запекшимися губами:

— Тебя же посадят, подонок… — голос ее поднимался и поднимался, по мере того, как она говорила, до крика. — Мне еще и шестнадцати не исполнилось!..

Страх начал подниматься откуда-то снизу живота, стягивая холодом внутренности, и страх вытолкнул визгливый крик:

— Заткнись, мразь!

Но она продолжала, как в бреду:

— Я все расскажу, и тебя посадят! Ты будешь ворочать тяжеленные бревна на сорокаградусном морозе, летом тебя будут жрать комары, и ты не сможешь принимать каждый день ванну! Ты будешь вонять, как десять свинарников! А каждую ночь тебя будут насиловать толстые, грязные зэки. Все знают, как в тюрьме поступают с такими, как ты…

Страх затопил чернотой все его сознание. Не помня себя, он схватил шлем и ударил ее по губам, по голове… Еще… Еще… Затравленно оглянулся. Мотоцикл! Нацедил полный шлем бензина из бака, плеснул на нее, чиркнул зажигалкой… И тут же отскочил, опаленный, затрещали волосы на голове… Она очнулась от непереносимой боли, вскочила с горящей земли страшным факелом, и крик… Крик, в котором не было ничего человеческого, раскатился над притихшим лесом.

Что было дальше, он помнил плохо. Память вернулась, когда судья произнес:

— …к десяти годам лишения свободы…

Колотясь головой о стенку тюремного вагона, он шептал:

— Дурак, кретин, идиот! Зачем ее было жечь? Побесилась, и успокоилась бы! Что бы она сделала?! Если папины деньги из-под расстрела вытащили… Страх, проклятый страх!

Рядом с Гирей на нарах сидели еще двое. Крыню Губошлеп боялся до колик в животе. Хмыря тоже все опасались. Мрачный, замкнутый верзила ни в грош не ставил зэковские порядки зоны, похоже, и жизнь свою тоже не ценил. К тому же мотал огромный срок по экономической статье. Это ж только представить, какой куш хватанул!.. Такие всегда на зонах ходили в авторитетах. Еще бы! Такой, не жалея себя, и кого другого не пожалеет…

Гиря протянул руку:

— Давай…

Покосившись на Крыню и Хмыря, Губошлеп сунул деньги в подставленную ладонь.

— Ну, я пошел? — нерешительно потоптавшись на месте, спросил он.

— Да посиди с нами, помечтаем… — Гиря подвинулся.

Губошлеп присел на нары.

— О чем мечтать-то?

— Да ты, помнится, говорил, что у тебя дружки цеховики? И камешки по настоящей цене покупают… Камешек загнать сможешь?

— Смогу, конечно… А что? Вы, никак, тут кимберлитовую трубку раскопали?..

Гиря раскрыл ладонь. В тусклом свете камень выглядел невзрачной стекляшкой. Губошлеп облизал вмиг пересохшие губы. Осторожно взял его, подошел к окну, провел по стеклу, прислушиваясь к специфическому скрипу.

— Откуда это?! Ему же в музее место… Если и не в музее, то такой камень по карману только жене Рокфеллера…

— Ты шибко-то не интересуйся. Нам его продать надо.

— Ладно. Тридцать процентов мне…

— Ишь, распарило щенка…

— Как хотите… Только, если вы попытаетесь его своим скупщикам загнать, наверняка три четверти цены потеряет. Вот и прикиньте, много ли я прошу?..

— Ладно, пойдет, — с неожиданной легкостью согласился Гиря.

Но блеск в глазах Губошлепа вдруг померк. Возвращая камень, он вздохнул:

— Только, ребята, вам придется восемь лет подождать… А может, и меньше. За хорошее поведение мне должны скинуть годика три…

— Это у кого хорошее поведение?.. — двусмысленно ухмыльнулся Гиря. — Мы, милый, ждать не можем. Понимаешь? Ну, никак невозможно подождать!

Бес, сидящий в Губошлепе снова выскочил не вовремя и не к месту:

— Ладно, давай камень, пойду вертухаям за мешок жратвы загоню…

И тут Губошлеп почувствовал, как что-то колючее уперлось под лопатку. Губы у него мгновенно отвисли, непослушный язык вывалился изо рта. Он попытался что-то сказать, но только протянул:

— А… нь-я…

Крыня ласково промурлыкал над ухом:

— Чегой-то он сильно смешливый, все шутит и шутит…

Гиря поморщился, сказал брезгливо:

— Убери заточку. Не будешь же ты его прямо здесь колоть…

— А чего с ним цацкаться? Он же видел камень, теперь нас сдаст…

— Все равно, не здесь… — мотнул головой Гиря. — В рабочей зоне лучше замочишь, или ночью, спицей в ухо…

Это спокойное обсуждение его судьбы доносилось до Губошлепа, словно сквозь вату. Он попытался подняться, но только поелозил непослушными ногами по полу. Несколько раз со стуком открыв и закрыв рот, наконец, хрипло выдавил:

— Чего вам надо?

— Чего нам надо? — Гиря смерил его насмешливым взглядом. — Прогуляешься с нами пешочком. Недалеко, всего тысченку верст, а потом покатим к твоим денежным дружкам. У Крыни два камешка. Один, поменьше, это который ты видел, другой — побольше. Так вот, маленький — вам с Хмырем, большой — нам с Крыней. Идет?