Чтение онлайн

Вертолет приземлился у околицы маленького таежного сельца. Вертолетчики с Гонтарем ушли, он никогда не отказывал себе в удовольствии пройтись по просторным улицам старинных сибирских сел. А в этом, скорее всего, жили одни промысловики, потому как тайга начиналась прямо от околицы, и не было никакого намека на поля. Студенты тоже разбрелись. Павлу двигаться не хотелось. Он устроился среди мешков и ящиков, намереваясь вздремнуть, но сон не шел. И тут он похолодел: ведь он уже давно для себя решил, что Гонтарь убил Фирсова, и теперь только ищет подтверждения своим подозрениям!

В светлом проеме двери вдруг возник Гонтарь, проговорил:

– Павел Яковлевич, непредвиденная задержка; больного, так сказать, готовят к транспортировке. Так что, пробудем здесь еще часа два, если не больше. Пойдемте в столовую, пообедаем. Тут отличная столовая, готовят совершенно по-домашнему. – И тут, видимо разглядев в полумраке остановившийся взгляд Павла, воскликнул: – Что с вами?!

Опомнившись, Павел пробормотал:

– Ничего… Пойдемте…

Они молча шли по заросшей густой травой деревенской улице. По бокам ее стояли потемневшие от времени крепкие, высокие избы, с заплотами из жердей. Из опыта своих скитаний Павел знал, что самый верный признак древности села, вот такие заплоты; толстые столбы с пазами, а в пазы слегка затесанными концами вставлены жерди, или плахи. Такие заборы могут быть высотой и в метр, и в три, но перелезать их все одинаково легко. Он это помнил еще по Кураю. Многие писатели, которые сибирские села видели лишь из окна поезда, писали, что сибиряки мрачный и необщительный народ, отгораживаются друг от друга высоченными заборами. Вовсе и не друг от друга отгораживаются сибиряки. Просто, высокие заборы нужны, чтобы во двор поменьше снега наметало, да и неплохая защита от ветра, чтобы поменьше тепла выдувал из изб и стаек. В Сибири "стайками" называют сараи для всякой домашней живности.

– Это я во всем виноват… – вдруг тихонько обронил Гонтарь, и, повышая голос, договорил: – Да, да, только я! Торопился. Надо было купить папковых гильз под пулевые патроны, а я махнул рукой, и зарядил латунные. Сами знаете, пуля из латунной гильзы на дистанции в пятьдесят метров на полметра в сторону может уйти… И все же, я не допустил бы лося до Валеры. Гильзы раздуло в патроннике. Пока вытащил…

Павлу стало стыдно своих подозрений, он даже ругнулся про себя. И чуть было не принялся утешать Гонтаря, но тут навстречу им попался невысокий, коренастый мужик с ружьем на плече. Он вел на поводке неописуемо грязную лайку, которая к тому же еще и отчаянно хромала на левую переднюю лапу. Павел резко остановился, спросил:

– Эй, на медведя пошел?

Окутавшись беломорным дымом, мужчина хмуро бросил:

– Вали своей дорогой.

– Слушай, если ты его пошел убивать, отдай лучше мне.

Мужчина остановился, оглядел Павла с ног до головы, как бы соображая, не треснуть ли непрошеного шутника прикладом по голове, но, видимо, комплекция Павла расположила его к переговорам.

– На че он тебе? Че собаку зря мучить?

– Не собираюсь я его мучить. Может, вылечить можно лапу?

– Ково там… – мужчина горестно вздохнул. – По весне в капкан угодил, все лето маялся. Ветеринар не взялся… Дак че теперь?..

– Говорю, отдай собаку! Считай, что ты его уже застрелил… – и Павел властно взялся за поводок.

– Нехотя разжимая пальцы, мужчина вздохнул:

– Ладно, в городе, можа, и вылечите… – он потрепал собаку по загривку. – Прощевай, дружище. Вагай его зовут, слышь? Молодой он еще, но в таежном промысле все может.

– Хорошее имя.

– А речка такая есть, я на карте видел…

Охотник торопливо зашагал прочь. Вагай смотрел ему вслед, жалобно поскуливая, даже, как бы посвистывая носом, будто мелкая птаха. Павел присел перед ним на корточки, заговорил:

– Не жалей ты о нем, не жалей… Он капкана тебе заранее не показал из-за своего разгильдяйства, а ты скулишь…

– Зачем он вам, Павел Яковлевич? – спросил Гонтарь, тоже опускаясь на корточки. – Калека… Не всякая собака капкан под снегом чует…

– В том-то и дело, что всякая. Тем более весной, когда мокрое железо за версту воняет. Ведь проще некуда; поставь пару капканчиков, сусличьих, с ослабленными пружинами, да проведи по ним собаку – два щелчка, и не хуже лисы капканы будет обходить. Жалко, хорошая собака. Лапу, наверное, можно проаперировать… Есть у меня знакомый физиолог, к тому же неплохой хирург. Ну, если и будет маленько прихрамывать, мне ж не промысел вести; только раза два-три в год поохотиться, да в экспедиции можно брать…

Обедать Павел не пошел. Вернувшись к вертолету, налил в ведро воды, достал расческу, и принялся расчесывать Вагая, поливая его водой. Тот огрызался, рычал, скаля страшенные, сахарно-белые клыки. Они показались Павлу крупнее овчарочьих. Вскоре последний репей был вычесан из густой шерсти. Через полчаса, когда шерсть просохла на ветерке, на шее Вагая распушилась роскошная муфта. Пес был темно-бежевого окраса, только на шее белел кокетливый галстучек. Павел прикинул, как красив будет пес зимой, когда оденется в свою зимнюю шубу, и еще раз порадовался, что спас его от расстрела. Когда расчесывал, зубья расчески буквально тарахтели по ребрам собаки. А потому Павел, забравшись в кабину, отыскал две последних банки тушенки, и вывалил их содержимое в опустевшее ведро. Вагай слизнул их, казалось, одним движением языка.

– Вот оно что! – проговорил Павел. – Хозяин тебя не кормил, а сам ты пропитание не мог добывать из-за больной лапы…

Наконец подвезли больного. Фельдшер, сопровождавший его, было завозмущался, увидев, как Павел лезет в кабину с собакой на руках, но потом все же сдался на уговоры с условием, что пес не будет шляться по кабине. Вагай всю дорогу дисциплинированно лежал на полу, тесно прижавшись к ногам Павла. Скорее всего, он просто боялся.

Лишь вертолет приземлился, жизнь Павла снова понеслась без малейших передышек. На следующий же день начались занятия. Еле-еле успел пристроить Вагая в виварий кафедры физиологии, где знакомый физиолог обещал прооперировать лапу. Правда, за результат не ручался. Пару раз вызывали в милицию; один раз по делу Фирсова, и один раз по драке в подъезде. Следователь нудным голосом зачитал заявление гражданки Трутневой о том, что некий Лоскутов П.Я. пытался изнасиловать в подъезде девушку Иру, а сын гражданки Трутневой за девушку Иру заступился, за что и получил удар по голове, приведший сына гражданки Трутневой на три дня в больничный стационар.

Когда следователь закончил, Павел сказал спокойно:

– Что за бред? Там же был патруль, был составлен протокол… Все было как раз наоборот. И вовсе я не бил этих подонков, просто, из подъезда вышвырнул. Я ж не виноват, что один из них так неудачно дверь головой открыл? Другие-то удачно открывали, даже не поранились, только шишки понабивали.

Следователь покривился, проворчал брезгливо:

– Да все я понимаю. И с участковым говорил, и с начальником патруля. Знают их там, как облупленных. Но ведь их трое, а ты один. И девушка Ира молчит. Скорее всего, запугали. Если б она заявление написала, или хотя бы показания дала… Ладно, напиши, как дело было. Если даже эта Трутнева тебя в суд потащит, ничего больше обоюдной драки, тебе не грозит…

Павел написал свои объяснения, и тут же забыл об инциденте. Он уже начал привыкать к тому, что вечно во что-нибудь влипает.

Павел все чаще и чаще ловил себя на том, что высматривает в университетских коридорах знакомую, легкую и стройную, фигурку Вилены. Ожидание увидеть ее каждый раз вызывало в его груди холодок и мучительный трепет.

Он лишь через неделю собрался распаковать свой рюкзак. Распустив завязки на горловине, вывалил содержимое на пол. Вытянув из кучи патронташ, собрался засунуть его поглубже в шкаф, туда, где он хранил ружье, и вдруг отчетливо вспомнил патронташ Гонтаря, и две пустые гильзы в нем, среди снаряженных патронов. При педантичной аккуратности Гонтаря, совершенно невероятное явление. Никогда в его патронташе не бывало пустых гильз. Каждый раз, вернувшись с маршрута, он, прежде всего, заполнял пустые ячейки снаряженными патронами, и уже после этого укладывал патронташ в изголовье своей постели. Выходило, что Гонтарь даже заранее запасся раздутыми гильзами. Интересно, а куда он дел те, не раздутые? Закинул в озеро? Попробуй, найди их теперь… Да если и найдешь в толстом слое ила, можно придумать тысячу причин, как они там оказались. В конце концов, на этом озере Гонтарь на зорьке пару раз уток стрелял.

Взяв листок бумаги, Павел по памяти принялся рисовать схему местности. Вряд ли он когда-нибудь забудет эту лесную прогалину; распластавшуюся тушу лося, неестественно плоскую, жалкую, бурое пятно на месте, где лежал Валерка, и свое чувство отстраненности из-за невероятности, нереальности, невозможности этой картины в туманном рассвете осеннего утра. Тренированная память цепко держала все подробности. Согласно схеме получалось, что лось мог прийти только с одной стороны. Гонтарь хорошо выбрал себе позицию, в любом случае сохатый оказывался к нему боком, а усаживать Фирсова в какие-то редкие кустики, к тому же рискуя, что его запах током воздуха нанесет на подбегающего сохатого и тем спугнет его, с точки зрения здравого охотничьего смысла было глупо. Любой опытный охотник предпочел бы новичка оставить рядом с собой, тем более что за выворотнем можно было укрыться пятерым. Ну, просто никаких сомнений больше не остается в том, что Гонтарь специально посадил Фирсова туда, чтобы нагнать на него лося. Осталось понять, каким образом ему удалось предугадать направление ветра. Но ведь был совершенно тихий теплый вечер… Машинально Павел вычертил плавный контур озера позади позиции Фирсова, а потом принялся старательно рисовать злополучную куртинку кустарника, возможно помешавшую Фирсову остаться в живых. В задумчивости прорисовывая веточки, Павел вспоминал; реденькие были кустики, но Валерка все же не мог прицелиться наверняка в зверя, пока тот не минует их… Вдруг его осенило – ведь у Фирсова озеро за спиной! А тихими вечерами всегда слабый ток воздуха идет от водоемов. В тот самый момент, когда лось встрепенулся, поймав ноздрями запах Валерки, Гонтарь выстрелил. А дальше все произошло по законам тайги – раненый зверь бросился на человека. На того, которого чуял, а потом и увидел, а не на того, кто стрелял.