Египетская невеста
Шрифт:
Моя маленькая подруга становилась все капризнее. Памятуя об ее больном сердце, я принимал по отношению к ней всевозможные меры предосторожности, но она с каждый днем становилась все раздражительнее. Фрица Беккерса теперь она совсем не переносила. Если Фриц Беккерс заходил ко мне на минутку в то время, когда она сидела у меня, то каждый раз происходила сцена, кончавшаяся тем, что Анни падала в обморок. Она падала в обморок так часто, как другие чихают. Она постоянно падала в обморок - по всякому поводу, а очень часто и без всякого повода. И обмороки эти становились все длиннее и внушали мне все большие опасения. Я все время боялся, что она умрет на моих руках. Бедное милое создание!
Однажды под вечер она пришла ко мне веселая и довольная.
– Тетя уехала в потсдам!
– промолвила она.
– Я могу пробыть у тебя до одиннадцати часов.
Она завварила чай и уселась ко мне на колени.
– Дай мне прочитать, что ты написал.
Она взяла исписанные листки и прочла их. И осталась довольна написанным и в награду за это крепко поцеловала меня. Наши маленькие подруги - самая благодарная публика для нас.
Она была весела и здорова сегодня.
– Ты знаешь, я думаю, что моему глупому сердцу гораздо лучше. Оно стучит совсем спокойно и правильно.
Она взяла мою голову обеими руками и прижала мое ухо к своему сердечку, чтобы мне было слышнее.
Вечером Анни озаботилась составлением меню нашего ужина. Она записала все, что надо было: хлеб, малсо, ветчину, франкфуртские сосиски и яйца - и позвонила хозяйке.
– Вот! Ступайте и принесите все это!
– приказала она. Но только посмотрите, чтобы вам дали хороший товар.
– Вы останетесь довольны, барышня: я позабочусь обо всем, как следует, - ответила хозяйка.
И она ласково погладила мозолистой рукой атласную ручку Анни. Я нахожу, что все берлинские квартирные хозяйки без ума от подруг их жильцов.
– Ах, как славно сегодня у тебя!
– смеялась Анни.
– Если бы только этот отвратительный Беккерс не приходил сюда!
И вот как раз именно он и явился. Тук-тук...
– Войдите!
– Я мешаю?
– Да, конечно, мешаете. Разве вы не видите, что мешаете!
– воскликнула Анни.
– Я сию минуту уйду.
– Ах, вы все равно помешали нам. Едва вы просунете сюда голову, уже становится противно. Уходите же... Уходите же наконец?Чего же вы еще ждете? Вы - убийца кошек!
Беккерс уже взялся за дверную ручку, чтобы уйти. Он не оставался в комнате и минуты, но для Анни и это был слишком долгий срок. Она вскочила, ее белые руки схватились за край стола.
– Разве ты не видишь, что он хочет силой остаться здесь, этот человек? Вышвырни его вон! Защити же меня! Выгони его, эту гадкую собаку!
– Пожалуйста, выйдите отсюда, - обратился я к Беккерсу.
Он остановился в дверях и кинул на Анни еще один взгляд. Долгий, странный взгляд.
Анни пришла в неистовство.
– Вон! Вон, собака!
– кричала она.
– Вон!
Ее голос оборвался, глаза выступили из орбит. Судорожно сжатые пальцы медленно выпустили край стола, она безжизненно повалилась на диван.
– Ну, вот и готово!
– воскликнул я.
– опять обморок! Эти истории с ее сердцем становятся совершенно несносными. Извините, господин Беккерс, она ведь серьезно больна, бедная малютка.
Как всегда, я расстегнул ее блузу и корсет и стал растирать ее одеколоном. Она не приходила в себя.
– Беккерс!
– позвал я.
– Принесите, пожалуйста, уксусу из кухни.
Он принес уксус, но и растирание уксусом не помогло.
– Постойте!
– промолвил он.
– У меня есть кое-что другое.
Он ушел в свою комнату и возвратился с пестрой коробкой.
– Зажмите себе нос платком, - сказал он.
Затем взял из коробки кусок персидской камфары и поднес его девушке к носу. Камфара пахла так сильно, что у меня побежали по щекам слезы.
Анни вздрогнула. Продолжительная сильная судорога потрясла ее тело.
– Слава Богу, помогает!
– вскрикнул я.
Она приподнялась, глаза ее широко раскрылись. И она увидела перед собою лицо Беккерса. Ужасный крик вырвался из ее посиневших губ, и тотчас же она упала снова в обморок.
– Новый обморок! Вот еще несчастье!
Снова пустили мы в ход все средства, какие только знали: воду, уксус, одеколон. Мы держали под самым ее носом персидскую камфару, запах которой заставил бы расчихаться мраморную статую. Она оставалась безжизненной.
– Черт возьми, славная история!
Я приложил ухо к ее груди и не мог расслышать ни малейшего удар. Легкие тоже не работали: я взял ручное зеркало и приставил его к полуоткрытым губам - ни единое легчайшее дыхание не помутило его поверхности.
– Я думаю...
– сказал Беккерс.
– Я думаю...
Он прервал сам себя:
– Надо позвать врача.
Я вскочил.
– Да, конечно. Сию же минуту. Напротив в доме есть врач... Ступайте туда. А я побегу на угол, к моему приятелю, доктору Мартенсу. Он, наверное, дома.
Мы вместе кинулись вниз по лестнице. Я слышал, как Беккерс уже звонил у подъезда напротив. Я побежал со всех ног и вот наконец уже стоял у двери доктора Мартенса и нажимал кнопку. Никто не являлся. Я позвонил еще раз. Наконец, я нажал кнопку и продолжал держать ее пальцем, не отпуская. Все еще никого. Мне казалось, что я стою здесь уже целые тысячелетия.
Наконец показался свет. Мне открыл сам доктор Мартенс в рубашке и туфлях.
– Что значит этот набат?
– Да я жду тут без конца...
– Извините. Прислуга ушла, я был совершенно один и, как видите, занимался туалетом. Я собираюсь уходить в гости. Что у вас такое случилось?
– Пойдемте со мной, доктор! Сию же минуту!...
– Как? В рубашке? Я должен, по крайней мере, надеть хоть брюки. Зайдите. Я буду одеваться, а вы в это время расскажете, что у вас случилось.
Я прошел за ним в его спальню.
– Вы ведь знаете маленькую Анни? Вы, кажется, встречали ее у меня. Так вот...
И я рассказал ему, в чем было дело. Наконец он был готов. О небо! Теперь он опять зажигает сигару.