Чтение онлайн

Время сменилось, точно кто-то внедрился в него, засунул пальцы в песок и провел по нему ладонями, разрушая прибрежный замок. Даже в деревне люди стали обособленнее, уже меньше ходили друг к другу в гости, – даже старые друзья, – больше ездили в город и продавали урожай там. Мы стали разрастаться и кто-то уже даже отказался от своего хозяйства. Каждый стал учиться всему сам, либо работать в более крупных населенных пунктах, чтобы без помощи других облагородить себя и свой участок. Мы стали одинокими. Я мало общался с другими, но то, что теперь никто не здоровался со мной, не просил моей помощи и не принимал ее, никто не звал меня строить грязный шалаш и не обижался на меня за отказ, не нравилось мне.

Позже отношение других ребят стало быть похожим на отношение диких зверей: если я молчал, меня считали странным, а странных недолюбливали именно за их непредсказуемость, которая считалась опасной. Как-то раз после школы на пути домой меня даже перехватили на разборки. Меня называли тупым те, кто знал меня давно, кому я помогал и дома, и на учебе, говорили, что я болен душой и что со мной небезопасно находиться даже. Оскорбления они подбирали так, что многие слова я никогда и не слышал даже, при всей моей начитанности. Будто я какой-то чумной. Мне в глаза не хотели смотреть – боялись. И я тут же вспомнил ту новую семью с окраины. По груди моей волной прокатилось неприятное чувство. То ли девушка бледная та тоже была какой-то жертвой этих внезапных изменений в сердцах людей, то ли окружение ее и впрямь было виновато в наших бедах. Между этими двумя мыслями метался я, и ни одна из них меня не утешала. Спина моя дрожащая от мурашек ощущала уже грядущие побои, которые я видел на других, и в то же время мне не верилось, что такое может быть. Остановил их тогда только мой нынешний друг. Миловидный, смазливый, как девочка, и золотой, как волос рассветного солнца, путающийся между деревьев, он появился там в самое нужное время. Кто мог подумать, что этот низенький мальчишка так силен, что сможет защитить меня, слабака, от пятерых ребят?! Вот и я не ожидал такого. Каждый из них тогда с синяком под глазом, переломанной костью руки или ноги или хотя бы с царапиной побежал домой, чтобы жаловаться. И исходя из того, что я тогда увидел, я бы даже сказал, что парень этот силен не кулаками, а своей волей, что создавалась правдой, всегда стоящей за его спиной.

– Маней меня зовут, – представился мне он, когда я не мог оторвать от него выпученных от страха глаз.

– Это как кошку что ли? – удивился я.

– Дурак что ли? Кошку Манюней зовут или Марусей. А я просто Маня.

Позднее его имя стали произносить как Манджиро, так как оно более полное и менее ласковое, чем Маня, и сокращали до Джиро, реже – до Майи, что тоже не сильно было похоже на мужское. Однако кровь в нем кипела, как в варваре. Даже в десять лет для меня он был огромным примером, заслуживающим подражания и любви, какой учили, насколько я знаю, древнегреческие философы – к своей семье и своим друзьям. «Сторге» это называлось по-другому, хотя иногда это слово и имело романтический характер (это уже когда любовь творилась между мужем и женой). Но мой Маня, которого я знал, всегда говорил глупые, несравненно с его большим потенциалом и умом глупые захватнические мечты. Он говорил, что станет королем Холодной страны, что, когда первый снег года, который наступит десятки лет спустя, покроет миллионы гектаров, как белый с багровыми лилиями королевский плащ, тогда он будет править этой страной. Этот огонь, горевший у него в груди, создавал ореол рядом с ним, которого боялись некоторые люди.

Если честно, в этот момент я даже отложил ручку, приостановив процесс написания истории. Так сильно мне самому понравилась эта фраза: «Он говорил, что станет королем Холодной страны, что, когда первый снег года, который наступит десятки лет спустя, покроет миллионы гектаров, как белый с багровыми лилиями королевский плащ, тогда он будет править этой страной. Этот огонь, горевший у него в груди, создавал ореол рядом с ним, которого боялись некоторые люди». Это максимально точно описывает Маню, как бы расплывчато на самом деле это ни звучало. Именно в этот момент я решил назвать книгу «Его багровые лилии» и нарисовать на обложке эти цветы в момент, когда они, тлевшие от огня, остывают под тонким свежим тюлем из снега. Это его собственный гербовый знак – багровые лилии. Именно их выращивала госпожа Фаина, о которой я напишу в следующей главе.

***

Вы, наверное, спросите, как мы подружились? За его спиной я стал яркой защищенной тенью, благодарной яркому спасителю, но одного сюжета было мало. Долгое время Маня доставал меня своими шалашами в лесу, охотой на кабанов, от которых он только и делал сам, что удирал. Да-да, с этого начинался путь великого короля. Но я к тому привык.

Шли годы, а наша дружба крепла, и Маня почти не вырос в высоту. Иногда я относился к нему как к младшему брату, хотя он и был старше и сильнее меня. В простецких бытовых вещах, как и в познании целого мира его просвещал именно я. Он все ловил на лету, хорошо мыслил логически, а я был его карманной энциклопедией по всему, что вокруг. Только с ним я спускался к воде, проходя мимо имения чужой семьи, лазал по испещренному всеми возможными отвратительными жуками лесу и ловил по ночам мотыльков, которых днем изучал.

Меня растили мама и бабушка – у Мани же не было даже этого. Он рос почти что во дворе, спал у бывших друзей его родителей, сгинувших от неизвестной болезни, поражающей ткани и органы, и теперь я действительно заменял ему частично семью. После этого он говорил: «В нашей стране не должно быть глупцов и бездарных докторов. Если бы все врачи знали свою работу при всех существующих болезнях, было бы меньше напрасных смертей».

Женщины в моем доме его обожали, слушали, развесив свои красивые уши, а еще всегда пытались накормить так, чтобы он больше от них никуда не ушел. Джиро раздувался, и пыхтел, и шутил так, что весь последующий вечер никогда не было слышно его недовольства, мрачной тучей преследующего его настроение обычно. Точно Маню отпускало все то, что в будние дни его терзало. Скорее всего он грезил о потерянной семье. Только потом я смог это связать.

***

В первый раз я и он вместе встретили общую для всех беду. Тогда будто кто-то изнутри решил разложить ту Душу, что делала нас людьми. Всегда кто-то наведывался к нам. Во времена физики и химии наши люди работали здесь денно и нощно, отдавая весь хлеб владельцу земли, а если мы поднимали бунт, то все боялись, и все же жили мы под нашим государем, потому так и должно всегда было быть. Потому и Маня всегда хотел защищать нас и всех остальных людей, живущих в этой стране. Но в этот раз Великий не спас нас. И Манджиро тоже не мог ничего с этим поделать. Я видел, как отчаянно он смотрел в сторону дома, который мы покидали вместе. В этот дом мы не могли больше вернуться никогда. Нас сожгли изнутри те, кто чувствовал, но не понимал Душу земли. Чужаков из Руин тянуло к ней, и это злило их настолько, что они готовы были грабить и убивать на нашей территории, и под горячую руку безжалостного противника попала и наша деревня. Они рождались будто из самой нашей почвы, как чудовища. Они разорили Душу при свете дня, раскололи ее, а осколки забрали себе. Я видел и великаншу, бежавшую с ее маленьким мальчиком, и соседей, успевших еще ранее отвернуться от нас, и в конце – белые стены имения с ровно стоящими перед ними черными фигурами двух братьев и сестры с ее мужем. Признаться, я не мог различить тогда сквозь пламя кто из них кто, но в мою память врезалось то, как бесстрашно они глядели на происходящее, даже не шевелясь, как если бы все это было лишь каким-то спектаклем, разыгрывающимся перед их глазами. Мы бежали с нашей родной земли, оставив на ней любимых бабушку и мать, которых было уже не спасти. Наши ноги несли нас подальше оттуда, куда мы всегда должны были приходить.

Жар был настолько сильным, что лихорадило тело, а кожа лопалась из-за ожогов, глаза щипало от боли, соли и копоти. Сейчас Маню, наверное, почти преследовала участь принца с серебряными волосами, которому дали корону расплавленной на голову, заживо сваривая ее.

Часть 2:

Из бедняков – в беженцы

Ветки ломались быстро и с таким хрустом, как от кабаньих ног – только этими зверьми были бегущие люди. За спинами нашими горело солнце, даже когда пришла ночь – таким ярким и масштабным был пожар, пожирающий последние углы, в которых в детстве мы стояли. В душе я плакал по матушке и бабе, по сгоревшему скоту, по собакам и по огороду, – по жизни, что нас с силой вынудили оставить. Маня, лицо которого пряталось в ледяном камне, чуть ли ни за руку уводил меня глубже в лес, пока спустя сутки мы не добрались до реки – если можно так сказать про нас обоих, поскольку под конец Манджиро уже нес меня на себе. С каждой той минутой я все больше понимал свою благодарность ему: без своего друга я бы точно не забрался так далеко, и меня бы точно поглотил огонь, не оставив от меня и щепок. Вот таким меланхоличным с ним я стал! Как тряпка! Но зато у тряпки этой оставался один-единственный член семьи. Я знал, что сейчас и я буду нужен ему. Теперь у него не осталось никого: не было у Мани ни девушки, ни родителей, ни даже кошки.

У реки я почувствовал, как задыхаюсь, и сердце, бешено колотясь, перекрывает мне доступ к пищеводу и бронхам. Я не мог испить той самой воды, что сейчас была передо мной, тем более такой холодной, хотя и ощущал, как у меня все пересохло во рту, или начать нормально дышать, а Джиро выглядел в тот мрачный день так по-злодейски, что казалось он сейчас схватит меня рукой за затылок и ткнет носом в булыжник на дне реки. Но он молча, как рыба, подпрыгивающая на выступах в воде, ждал, когда у меня закончится этот приступ.

Небо закоптило дымом, скрывающим даже густые тучи, с которых моросью капал дождь. Всю шею покрывала гусиная кожа от влажного и холодного ветра. Голову мою, в глазах которой от усталости все расплывалось, терзали два разных ощущения: больше нет пугающего жара огня, с одной стороны, и, с другой, сейчас смертельно холодно от дождя и близости быстротекущей горной речки. Длинные волосы Манджиро облепили его голову и потемнели, и, стоя по колено в воде, с силой бьющей его по ногам, он пытался голыми руками изловить рыбу. Я воззвал к своей памяти, чтобы в это время экстренно построить хотя бы детский шалаш, который умели по-всякому делать мальчишки. Я взял небольшую возвышенность над ручьем и два рядом стоящих дерева, сучья которых удобно для меня располагались на нужном уровне и нужной параллели, чтобы я мог закинуть на них как каркас тонкий ствол молодого дерева, что снесли ветер и дождь. Закрепил, приставил к ним и уложил внизу еще несколько длинных, хотя большинство из них и были сырыми или сыроватыми. Поверх в два слоя накидал богатых хвоей веток с травой. Маня бросил мне в траву рыбу и вернулся сюда же от старой поваленной березы с сухой корой и сучьями, пока я по его приказу искал сухие шишки. Он развел огонь теми спичками, что всегда прятал по одеждам в разные места, выложил обстриженные под «воротнички» из стружек березовые веточки и поджег их со смоляными шишками, а поверх уложил расщепленную кору. Оставшееся, что он не использовал, он спрятал пока в шалаше на самом сухом дереве. «Почему ты ловил рыбу голыми руками, если у тебя был нож? – спросил я у Манджиро. – И всегда у тебя с собой и спички, и нож?». Он же убрал рукой надоедливый волос, приглаживаемый каплями небесных слез, улыбнулся мне, точно добродушный ребенок, и ответил: «Я что, дурак, чтоб на рыбу живую с ножиком лезть? Это сейчас я могу ее спокойно почистить, а тогда был почти честный бой. И то, течение, бьющее ее в камни, явно было не на стороне этой глупышки. Так и прыгала мне в ладони… Тут только ловить надо». «А смешно это… – подумал тогда я, – мы бежим от пожара в этот ледяной лес, чтобы развести огонь в нем под навесом и прятаться от холода больше, чем от разбойников, решивших избавить от участи жить в своем доме нас. Мы не тряслись от страха, а сейчас будем трястись от недостатка тепла». Какая-то детская несправедливость встала комом в горле у меня, и я разгорячился, почувствовав, как огонь моей крови заставляет полыхать лицо, точно я девятилетняя девчонка на отчете у матери за поцелуй в щечку от «плохого мальчика». Я, помню, сам был даже этим мальчиком. Маня сказал как-то мне: «Попробуй подойти к девчонке». Я решил, что пора мне стать, видимо, мужчиной, раз даже Манджиро об этом заговорил, но она расплакалась и убежала, а потом еще получила от матери за то, что подошла ко мне, отбросу небольшого шипящего ведьминского общества.

После того, как мы умяли сочную рыбешку, из-за деревьев и стен бушующего ливня, от которого нас укрывали шалаш и навес с теплым костром, до меня донесся лишний, посторонний звук – вой, но не волчий… Я попытался вспомнить все, что читал о лесах, пытаясь понять, что это был за зверь. Я прислушался, напрягая ухо, чтобы собрать весь тот звук перепонкой, но вой будто стих. Однако через час Маня, напряженный, как пружинка, все это время, насторожился еще больше, будто пытаясь уловить само дуновение в воздухе, сообщающее ему о состоянии леса. В этот момент вой послышался громко и отчетливо, и он был похож, кажется, на женский плач. «Это Аяттара! – крикнул шепотом на меня Джиро, быстро потушил костер, задавив рыбьи кости, оставшиеся от нашего обеда. – Бежим!».