Чтение онлайн

Потом, сидя за папиным письменным столом, доктор выписывал рецепт и давал устные наставления маме. Как и мой бронхит, лекарства и наставления не отличались разнообразием, и я уже знал наперед, что опять буду пить сладкую микстуру с загадочным названием «Петрусин», а мама будет растирать мою грудь я спину вонючим скипидаром и перепеленывать мое тело крест-накрест теплым и колючим шерстяным платком.

Когда я пошел в школу и начал приносить домой весь набор детских болезней, ко мне стали приглашать известного в городе еще с дореволюционных времен детского врача Залкинда, жившего неподалеку.

Если он приходил днем в отсутствие родителей, мама оставляла конверт и поручала мне передать его доктору, сказав сперва спасибо. Боясь забыть мамины поручения, я выполнял их сразу же по приходу врача, после его стандартной фразы: «Ну-с, так на что мы жалуемся, молодой человек?» Конечно, это был очень опытный врач, так как он всегда знал наперед и когда пройдет сыпь, и когда мне идти в школу.

Одну из причин моих частых бронхитов доктор видел в моем неконтролируемом гулянии во дворе, где я играл, бегал, потел и простужался. В те годы среди населения усиленно пропагандировался лозунг: «Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья». Это значило, что надо было как можно больше бывать на воздухе, купаться и загорать.

Следуя этой теории и советам врача, родители решили пригласить мне бонну (воспитательницу), чтобы она гуляла со мной в любую погоду и попутно обучала чтению, письму, рисованию и другим полезным наукам. Наша Аннушка выполнять эти функции не могла, так как, во-первых, была очень занята домашним хозяйством, а, во-вторых, была неграмотна.

Так появилась в нашем доме Валентина Ивановна Шмелинг. Это была молодая, одинокая, незамужняя женщина из обрусевшей немецкой семьи, любящая детей и очень религиозная. Как мне рассказывала потом Аннушка, мама, зная это, просила Валентину Ивановну не водить меня в церковь. Валентина Ивановна добросовестно выполняла эту просьбу, а мама не знала, что в церковь меня уже давно водит Аннушка, и эту страшную тайну я храню даже от своего лучшего друга Туси.

Годы общения с Валентиной Ивановной были лучшими годами моего счастливого детства. Мягко, без наставлений и излишней дидактики, рассказывала она мне во время наших продолжительных прогулок поучительные истории из жизни Христа, его учеников, о подвигах античных героев и о наших великих предках – Минине, декабристах-нижегородцах. Дома она читала вслух детские рассказы Льва Толстого, сказки Пушкина, стихи Лермонтова и Некрасова, многие из которых я легко заучивал и потом декламировал довольным родителям.

Зимой, захватив санки-салазки, мы шли по Студеной улице к Пушкинскому садику, на окраине которого (за теперешним телецентром) начиналась цепь оврагов, по крутым и пологим склонам которых всегда каталось много ребят.

Летом мы гуляли по Гребешку, любуясь сверкающими на веслах лодок брызгами воды, белыми буранчиками воли, выбегающих из-под колес буксирных пароходов, расцвеченной флагами Ярмаркой.

Здесь было непривычно тихо, не гремели по булыжной мостовой телеги ломовых извозчиков и подковы лошадей, а мирно кудахтали куры и на небольших скамеечках у заборов грелись на солнышке старики в телогрейках и валенках.

У меня дома, еще до того, как я научился читать, скопилась небольшая библиотечка детских книг, среди которых были книги маминого детства и наградные – полученные ею в гимназии. Среди наградных была (и хранится сейчас) шикарно изданная с иллюстрациями книга «Принц и нищий» Марка Твена (издание Суворина, 1900г.). И вот, по совету Валентины Ивановны, я начал нумеровать свои книги. Номера рисовала Валентина Ивановна, а я раскрашивал их разным цветом. И так, играя, я постиг премудрость «цифирь», стал устанавливать книги по номерам на своей полочке, приучаясь к порядку и аккуратности.

Методами поощрения, которые применялись ко мне за достигнутые успехи были поездки на Кремлевском, или Похвалинском элеваторах (фуникулерах), а также на Финляндчиках – маленьких открытых катерах с навесом, осуществлявших перевозку нижегородцев через Оку и Волгу. Нижегородцы называли эти пароходики Финляндчикамн, так как они принадлежали Финскому акционерному обществу, доживавшему свой век.

Валентина Ивановна оказывала на меня огромное благотворное во всех отношениях, влияние. И я не побоюсь сказать, перефразируя известные слова Максима Горького о книгах, что всему, что есть во мне хорошего, я обязан Валентине Ивановне.

В заключение расскажу об одном эпизоде, который остался в памяти на всю жизнь.

На улице упала лошадь, запряженная в телегу с горой тяжелых мешков. Возчик, дергая лошадь за узду, пытался ее поднять, но ей это не удавалось. Она беспомощно мотала головой и дергала передними ногами. Тогда извозчик, рассвирепев и страшно ругаясь, принялся избивать беднее животное палкой кнута. Лошадь ржала, пыталась встать на передние ноги и снова валилась на мостовую. Ее глаза выражали страдание. Валентина Ивановна не прошла мимо, как другие прохожие, не увела меня, а подошла к возчику и стала громко требовать, чтобы он прекратил бить лошадь. Извозчик послал ее подальше. Тогда Валентина Ивановна громко закричала, что позовет милиционера и извозчик ответит за истязание животных. Мужик оторопел, собравшиеся прохожие поддержали Валентину Ивановну, а два молодых парня начали умело распрягать лошадь. И когда были сняты дуга, оглобли и постромки, вместе с извозчиком они помогли лошади подняться. Ее шерсть лоснилась от пота, а ноги дрожали… Толпа разошлась. К Валентине Ивановне подошел пожилой, хорошо одетый мужчина н поблагодарил ее. Я стоял, готовый громко разреветься…

Рассказывая дома и Тусе про этот случай, я вновь переживал все увиденное и вместе с Тусей придумывал страшные кары живодеру-извозчику.

Такой была моя дошкольная воспитательница. Я расстался с ней, когда пошел в школу, но и на новой квартире Валентина Ивановна изредка забегала к нам проведать «своего первого», как она говорила, ученика.

В 1941 году, как только началась война, Валентина Ивановна, как и большинство лиц немецкого происхождения, была выслана без права проживания в крупных городах. Вернувшись из ссылки, она работала воспитательницей в детском доме в Анкудиновке.

Первая дача, на которую меня вывезли родители, находилась на Мызе (около конечной остановки теперешнего трамвая). До революции Mызa считалась ближним дачным местом состоятельных нижегородцев. После революции дачи продолжали существовать, но уже в качестве постоянных жилых домов, приспособленных к нашей холодной зиме. В них получили прописку остронуждающиеся рабочие телевизионного завода, демобилизованные красноармейцы, а также часть дачевладельцев, согласившихся самоуплотняться. Поэтому здесь уже не стало клумб с цветами, крокетных площадок и беседок с цветными стеклами, а появились курятники, крольчатники и пристройки для содержания скотины. Позднее земля на прилегающих участках была щедро возделана под грядки с овощами.

На даче поселились мама, Аннушка и я. Отец все лето работал на курсах пехотных командиров, у которых не было никаких летних каникул или отпусков и поэтому мог приезжать на дачу только по воскресеньям.

Конец ознакомительного фрагмента.