Чтение онлайн

— Зайди ко мне.

«Партийные дела», — усмехнулся Горбатюк, не в первый раз отмечая привычку Руденко вызывать к себе по телефону, если речь шла о партийных делах.

— А ты не сможешь зайти ко мне?

Руденко посопел в трубку и таким же ровным, спокойным голосом ответил:

— Нет. Зайди ты ко мне.

Когда Горбатюк вошел в небольшой кабинет Руденко, Николай Степанович стоял, подпирая своими широкими плечами кафельную печь.

— Рассказывай, что ты там натворил? — сказал Руденко, даже не подождав, пока Горбатюк сядет на стул. — Что у тебя с Ниной?

Яков сразу же полез в карман за папиросами. Вспомнил, что оставил их на столе, и от этого еще больше захотелось курить.

— Дай папиросу, — тихо попросил он Николая Степановича, не глядя на него.

— Нет у меня. Я ведь бросил курить.

— Ага… Тогда я сейчас…

Когда он возвратился, Руденко все еще стоял возле печи.

— Это и есть тот серьезный разговор?

— Да.

— А почему это тебя интересует? — стараясь подавить охватившее его раздражение, спросил Горбатюк. — Почему, собственно говоря, это тебя интересует?

— А почему это не должно меня интересовать?

— Делать вам больше нечего, — повысив голос, продолжал Яков сердито. — Вы что, сговорились без конца напоминать мне об этом, травить меня?

— Кто тебя травит! — досадливо возразил Руденко. — Ты, брат, без истерики…

Горбатюк посмотрел на него прищуренными, потемневшими глазами, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и принялся сосать погасшую папиросу.

— Ты не кричи, — спокойно продолжал Николай Степанович. — Ты думаешь, очень мне интересно разговаривать с тобой об этом?

— Так чего ж ты?.. — перебил его Горбатюк, но Руденко вдруг подошел к столу, выдвинул ящик и подал Якову сложенный вчетверо лист бумаги.

— Что это?

Яков сразу узнал почерк жены. Еще не читая, понял, что в этом листке бумаги таится что-то неприятное для него.

— Обсуждать будете? — бледнея, спросил он.

— Будем, — ответил Николай Степанович. — Что вы там завели у себя? Да еще и пьянствуешь…

— На работе это не отражается, — угрюмо возразил Горбатюк.

— Не отражается? А о том, что коллектив своим поведением позоришь, об этом ты думать не хочешь?

— При чем тут коллектив? Я пью, а не коллектив.

— Пьешь ты, а пятно на весь коллектив ложится.

— Что же мне на колени перед вами становиться?

— Слушай, Яков, брось этот тон! — рассердился Руденко. — Я тебя серьезно спрашиваю: думаешь ты покончить с этим положением или хочешь доиграться, чтоб тебя из партии выгнали?

— Ты меня не пугай, — глухо заговорил Яков. — Из партии меня не за что выгонять. Не за что!.. А что пью, — так не от веселой жизни… Ты прежде видел меня пьяным?

— Нет, не видел.

— А теперь не могу не пить.

— Так кончай с этим, — перебил его Руденко. — Или помирись с Ниной, или разведись, если уж не можешь жить с нею.

— Да-а-а… Как это легко у тебя получается: разведись! А дети? Как же дети без отца жить будут?

— Без такого отца как-нибудь проживут…

— Знаешь, Николай, оставим это! — не на шутку обиделся Яков. — Мне твое остроумие ни к чему. Мне сейчас жить не хочется! Убежал бы куда-нибудь, чтобы ничего не видеть и не слышать…

— От себя не убежишь, — возразил Руденко. — И я серьезно говорю: брось пьянствовать, а то бить будем.

— Что ж, бейте!

— Раньше за тебя нужно было взяться, — словно не слыша последних слов, продолжал Руденко. — Зазнался ты, непогрешимым себя считаешь…

— Обсуждать будете? — еще раз спросил Яков.

Но тот снова будто и не слышал его: молча положил заявление в ящик, повернул ключ в замке. И Якову показалось, что Руденко забрал у него остатки покоя, запер их в ящик вместе с Нининым заявлением.

Задыхаясь от жгучей жалости к себе, считая, что его незаслуженно обидели, он выбежал из кабинета.

«Черствый человек, сухарь, — думал Горбатюк о Руденко. — Интересно, как бы вы вели себя на моем месте? — обращался он уже не только к Николаю Степановичу, а и ко всем, кто примет участие в обсуждении его поведения. — „На работе отражается“! Да я полгазеты тащу на себе!.. Что делали бы вы, попав в такое положение?»

Он думал о том, что его недооценивают. В самом деле, что было бы с газетой, если б он вдруг куда-нибудь исчез? Представил себе растерянного редактора, ошеломленных сотрудников редакции, гору сдаваемых в набор плохо вычитанных статей, а затем — выход в свет газеты, конечно, намного худшей, чем теперь, с недопустимыми ошибками.

Как всякий самолюбивый человек, Горбатюк привык думать, что от него зависит почти все, что именно он в основном решает судьбу дела, над которым трудится много людей. Благодаря занимаемому служебному положению, у него в руках было множество нитей, связывавших его со всеми процессами, от которых зависит выход газеты, и он крепко держал эти нити, зорко следя, чтобы не ослабла ни одна из них. Правда, при этом он забывал, что если б остался один, то как бы ни дергал, как бы ни подтягивал их, — его маленьких сил не хватило бы для того, чтобы привести в движение механизм, слаженную и ритмичную работу которого Яков Горбатюк привык наблюдать каждый день.

Новое задание редактора явилось для Якова новым подтверждением его незаменимости. И он решил как можно скорее произвести расследование, а затем написать хорошую статью, чтобы еще раз доказать редактору, Руденко, всем своим товарищам, что он, несмотря ни на что, работает нисколько не хуже, чем работал до сих пор.

Поезд прибыл уже давно. Улеглась суета, все, кому нужно было ехать, уже сидели в освещенных тусклым светом вагонах, встречавшие и провожавшие успели посмеяться и поплакать, приехавшие отправились в город, — а Горбатюк все еще сидел в вокзальном ресторане и пропивал последнюю десятку своих командировочных.

Произошло то, что нередко случалось с ним в последнее время.

Перед тем как идти на вокзал, Яков забежал домой переодеться и опять поссорился с женой. После этого он уже не мог думать ни о чем другом… Возможно, именно поэтому он охотно принял предложение случайного знакомого подождать прибытия поезда в ресторане за кружкой пива. Знакомый этот пришел встречать своего начальника.

Усевшись за круглый стол, Горбатюк заказал по сто граммов водки и по кружке пива. Знакомый хотел заплатить за себя, но Яков отбросил его деньги в сторону, и тогда тот заказал уже по двести граммов водки и еще по кружке пива.