Чтение онлайн

Беспощадный сарказм этих слов, безусловно, испугал бы любую другую девушку, но не Фриду. Быстро поднявшись, она с внезапно вспыхнувшим упорством воскликнула:

— Пастор Гаген — воплощенные смирение и мягкость и не способен несправедливо осудить кого-либо. Это было в первый и последний раз, что я услышала из его уст подобное бескомпромиссное суждение, и я знаю, что оно вырвалось у него лишь потому, что он по-настоящему беспокоится за своих пострадавших земляков.

— Так, значит, он прав? — прорычал Зандов.

— Не знаю, ведь я не в курсе ваших дел. Но вы-то, мистер Зандов, заключили договор с этим человеком и должны быть осведомлены лучше меня.

Фрида не решилась докончить свою речь, так как чувствовала, что каждое дальнейшее слово могло быть принято за оскорбление. Зандов, по-видимому, так и воспринял сказанное. Мягкая доверительная интонация, с которой он начал разговор, сменилась обычным строгим и грозным тоном, когда он ответил:

— Во всяком случае, мне чрезвычайно странно слышать, как в некоторых кругах очерняют репутацию большой фирмы. Вы, мисс Пальм, — еще почти дитя и, само собой разумеется, ничего не понимаете в подобных делах. Вы не можете знать, каким весом пользуется имя Дженкинса в коммерческом мире. Но распространители подобной клеветы должны были бы подумать об этом и поостеречься.

Замечание Зандова прозвучало довольно жестко, но вовсе не убедительно. Ведь никто еще не высказывал сомнения в силе и влиянии Дженкинса, но люди утверждали, что его агитации зловредны. Фрида, конечно, понятия не имела о том, какого рода деловые отношения связывали Дженкинса с домом Клиффордов, но уже одно то, что эти имена были поставлены рядом, испугало ее.

— Вы сердитесь на меня, — тихо сказала она. — Я без всякой задней мысли лишь повторила то, что слышала. А что такого? То выражение пастора Гагена касалось лишь опасности, грозящей нашим переселенцам. Пастор ежедневно собственными глазами видит в Нью-Йорке горе и страдания подобных людей. Конечно, вы не можете знать всего — ведь интересы вашего торгового дома далеки от таких спекуляций.

— Ну а откуда же вы можете так точно знать? — спросил Зандов с насмешкой.

Впрочем, ему явно было не до шуток. Разговор становился неприятен Зандову, однако он не делал попыток покончить с ним; было в их беседе нечто, что, вопреки его воле, возбуждало и влекло к себе.

Фрида все более и более освобождалась от своей сдержанности. Видимо, тема разговора интересовала, ее голос зазвучал глубоким волнением, когда она ответила;

— Я только раз, один-единственный раз видела картину такого бедствия, но она неизгладимо запечатлелась в моей памяти. В Нью-Йорке к пастырю как-то зашла группа переселенцев. Это были немцы, за несколько лет перед тем направившиеся на Дальний Запад Америки и теперь возвратившиеся оттуда. Они слишком легкомысленно поверили разглагольствованиям бессовестных агентов и в результате оставили все, что имели, в лесах Запада — большую часть родных, которые погибли, не вынеся сурового климата, все свое состояние, свои надежды, здоровье — словом, все! И вот теперь они, желая возвратиться на родину, обратились за советом и помощью к тому самому немецкому священнику, который предостерегал их когда-то и которому они тогда — увы! — не поверили. Было страшно видеть отчаяние этих еще недавно сильных и мужественных людей, слышать их жалобы и стоны! Я никогда не забуду этого.

Девушка, подавленная своими воспоминаниями, прикрыла глаза рукой.

Зандов не произнес ни слова; он отвернулся и лишь неотрывно смотрел в туман. Неподвижно, словно пораженный заклятием, слушал он все более страстные и горячие слова, срывавшиеся с юных уст:

— Да и на пароходе, наблюдая сотни переселенцев, я видела, сколько он везет тревог и страха, сколько мечтаний и надежд! Так не бывает, чтобы счастье заставляло переселенцев покинуть свою родину! У большинства людей переселение является последней надеждой, крайней попыткой найти спасение здесь, в новой жизни за океаном. И подумать только, что все эти мечты разбиваются! Бедняки обречены на бесполезную борьбу с природой и бесплодный неустанный труд. Они должны погибнуть из-за того, что какой-то субъект хочет разбогатеть. Оказывается, есть люди, сознательно посылающие своих братьев на гибель, чтобы извлечь из этого барыши! Я никогда не поверила бы, что такое возможно, если бы не видела всего своими глазами, не слышала бы об обмане от тех, кто возвратился с мест своего переселения.

Фрида замолкла, с испугом заметив мертвенную бледность, покрывавшую лицо словно окаменевшего Зандова. Лицо Франца было по-прежнему точно выковано из стали, неподвижным и без малейшего выражения чувств, вся кровь будто отлила от него, и его застывшее выражение производило жуткое впечатление. Зандов не заметил вопрошающего, озабоченного взгляда молодой девушки, только ее внезапное молчание привело его в себя. Он резко выпрямился, провел рукой по лицу и произнес:

— Вы смело заступаетесь за своих земляков, нужно отдать вам справедливость!

Его голос звучал глухо, сдавленно, как будто каждое слово стоило ему громадного напряжения.

— Это сделали бы и вы, если бы вам представилась возможность, — ответила ему Фрида. — Бесспорно, вы, используя весь свой авторитет и положение, выступили бы против подобных предприятий. Конечно, вы добились бы значительно большего, нежели неизвестный священник. Мистер Зандов, — Фрида подошла к нему, охваченная внезапно вспыхнувшим доверием, — я не желала оскорблять вас. Слухи приписывают Дженкинсу нехорошие планы. Возможно, люди не правы и пастор Гаген был введен в заблуждение. Вы лично не верите слухам. Я вижу по вашему волнению, хотя вы и хотите скрыть его. Вы, конечно, лучше всех должны знать своего делового друга.

Действительно, Зандов был взволнован. Его рука так судорожно сдавила резную спинку скамьи, что казалось, древесина вот-вот разломится под его пальцами. Да, он был так взволнован, что потребовалось несколько секунд, чтобы овладеть своим голосом.

— Какая нерадостная тема! — отрывисто произнес он. — Но я никогда не поверил бы, что робкое, тихое дитя, едва поднимавшее глаза и открывавшее уста в течение целой недели пребывания в моем доме, может так страстно вспыхнуть, когда дело коснется защиты чужих интересов. Почему вы раньше стеснялись?

— Я не осмеливалась... я так боялась...

Фрида не сказала больше ничего, но ее взор, с робкой доверчивостью направленный на Зандова, был красноречивей, чем уста. Проницательный Франц сделал правильный вывод.

— Кого вы боялись? Уж не меня ли? — спросил Зандов.

— Да, — с глубоким вздохом согласилась девушка. — Я очень... очень боялась вас... до настоящей минуты.

— Обещайте мне больше не робеть! — В голосе Зандова зазвучала непривычная, уже долгие годы совершенно чуждая ему нотка; в нем чувствовались нарождающиеся теплота и мягкость. — Я, видимо, казался вам очень строгим и холодным — таков я, пожалуй, и есть в деловых отношениях, но с молоденькой гостьей, ищущей в моем доме покровительства и приюта, я таким не буду. Не отстраняйтесь от меня! Вы можете свободно подходить ко мне.

Он протянул девушке руку, но Фрида секунду колебалась, прежде чем принять ее. На ее лице бледность сменилась румянцем, и казалось, что какое-то бурное, с трудом сдерживаемое чувство готово вот-вот вырваться наружу. В этот момент с террасы донесся голос Джесси, обеспокоенной долгим отсутствием Фриды. Девушка встрепенулась:

— Меня зовет мисс Клиффорд, пожалуй, поспешу к ней. Благодарю вас, мистер Зандов, я... я больше не стану бояться вас! — Она быстро, прежде чем он мог воспрепятствовать, прижала губы к его все еще протянутой руке и скрылась среди кустарников.

Зандов с изумлением и смущением смотрел Фриде вслед. Странная девушка! Что может означать эта внезапная смена страха доверчивостью, странная вспышка нежности? Ее поведение оставалось для него загадкой. Но Фрида своей неосторожной фразой и полной противоречий сущностью добилась того, что не удалось бы благодаря самому продуманному расчету — вызвать и поддержать интерес в этом обычно столь замкнутом человеке. У него был миллион серьезных поводов сердиться на эту «девичью головку с экстравагантными идеями». Однако помимо раздражения нет-нет да и давало себя знать то странное чувство, которое овладело им еще ранее, когда он впервые поглядел в темные детские глаза. Это неопределенное чувство, которое он сам не мог определить: было ли оно мучительным или приятным. Зандов забыл — быть может, впервые в жизни, — что его ждут кабинет и рабочий стол с важными письмами. Он медленно опустился на скамью и долго смотрел на беспокойно волнующийся океан.