Чтение онлайн

— Я не принимаю никаких сообщений, предназначенных для моего брата. Передайте ему завтра свои известия в конторе. — И вдруг, внезапно перейдя с английского языка на немецкий, разразился ругательствами: — Ах, чтобы черт побрал этих «Дженкинса и Компанию» и всех их агентов, вместе взятых! Чтобы он отправил бы всю банду на их проклятые земли на Западе, чтобы их «человеколюбивые» спекуляции пали на их же собственные головы!

Сказав это, Густав быстро вышел через другую дверь.

Изумленный агент в полном замешательстве остался глядеть ему вслед. Правда, он не знал ни слова по-немецки, но все же ему было достаточно ясно, что слова «знаменитого немецкого журналиста» содержали известную грубость. К своему огорчению, он должен был признать, что не осталось никакой надежды: старшего мистера Зандова нельзя было видеть, а младший... Агент покачал головой и, направляясь к выходу, произнес:

— Эти немецкие журналисты — удивительные люди!.. Такие нервные и раздражительные!.. Если делаешь им комплименты, они отвечают грубостью. Нет, наши представители печати куда вежливее!

Между тем Джесси действительно заперлась в своей комнате и там залилась слезами. Никогда в своей жизни она не была в таком отчаянии, никогда не чувствовала себя такой несчастной и одинокой, как в эти часы. Только теперь поняла она, как любит человека, которого во что бы то ни стало хотела оттолкнуть.

Она уже давно, еще тогда, когда Густав жил в Германии, втайне интересовалась им. Правда, она не знала его лично, но его статьи соткали прочную нить между нею и братом ее опекуна. С каким усердием читала она всегда его статьи, с каким восторгом следила за полетом его мысли!.. Она чувствовала, что разделяет все его взгляды и чувства, и постепенно Густав стал для нее своего рода идеалом. И вот теперь ее кумир явился сюда, чтобы, отказавшись от своего прошлого, участвовать в финансовых спекуляциях брата. Он трусливо скрыл от Франца свою сердечную привязанность, стал громоздить одну ложь на другую, лишь бы не потерять обещанного состояния, а когда оно было поставлено на карту, а рисковать он не мог, то отрекся от своей невесты и предпочел ей богатую наследницу. Единственным побудительным мотивом всех его поступков был самый жалкий эгоизм, самый низменный расчет. Джесси хотела ненавидеть и презирать Густава всеми силами своей души, но сердце ее разрывалось оттого, что она была вынуждена презирать именно этого, ставшего ей близким по духу человека.

Джесси кинулась на диван и, рыдая, зарылась лицом в подушки. Внезапно кто-то позвал ее по имени и, с испугом приподнявшись, она увидела, что в комнате стоит Густав Зандов. Она молниеносно вскочила с дивана и воскликнула:

— Мистер Зандов, как вы посмели прийти сюда? Ведь я же...

— Да, вы захлопнули передо мной дверь гостиной, — перебил ее Густав, — и приказали горничной никого не впускать сюда, но я все же не остановился и, невзирая на препятствия, проник к вам. Я должен переговорить с вами... это необходимо для нас обоих.

— Но я не желаю вас слушать! — воскликнула Джесси, тщетно стараясь вернуть себе самообладание.

— А я желаю быть выслушанным, — возразил Густав. — Сперва хотел послать к вам Фриду в качестве парламентера, но эта канитель отняла бы слишком много времени, а я не в силах больше так томиться. Она все еще у своего отца.

— У кого?

— У своего отца — моего брата.

Джесси стояла, словно окаменев. Это открытие настолько шокировало ее, что в первый момент она не могла понять смысла слов. Только когда Густав спросил: «Так позволите ли вы мне теперь оправдаться?» — у нее в душе вспыхнул робкий огонек надежды. Она позволила Густаву взять ее руку, после чего он подвел ее к дивану и, усадив рядом, заговорил:

— Я должен покаяться перед вами, мисс Клиффорд, а для того чтобы все объяснить вам, мне необходимо коснуться далекого прошлого своего брата. Позже я расскажу все подробнее, теперь же вы должны узнать лишь то, что может оправдать меня.

Густав все еще нежно держал руку Джесси, и девушка вовсе не протестовала против этого. Она так давно страдала, что теперь с радостью схватилась за эту соломинку, подобно утопающему. Постепенно она начинала верить, что ее любовь может быть взаимной и что Густав найдет слова оправдания.

— Семейную жизнь моего брата нельзя назвать безоблачной. Франц перенес тяжелую психологическую травму, — начал Густав. — Его брак, который, на первый взгляд, сулил полное счастье, закончился ужасным открытием — изменой. Он оказался обманутым своей женой и ближайшим другом, и последствия этой катастрофы были таковы, что вместе с семьей он лишился и внешнего благополучия своей жизни. Он не пожелал, да и не мог далее оставаться на родине и отправился в Америку. Здесь его приняли ваши родители. Но он оставил в Германии дочь, тогда еще очень-очень маленькую, свое единственное дитя. В гневе и озлоблении против всего света он не желал признавать и ребенка; его дочь осталась у своей матери, которая, получив развод с моим братом, вступила в брак со своим возлюбленным.

Густав замолк на мгновение, чтобы перевести дыхание. Он так спешил доказать свою невиновность, что произнес длинную тираду на одном дыхании. Все время, пока он говорил, Джесси слушала его с напряженным вниманием, и с каждым новым словом на ее бледном и мокром от слез лице постепенно стал появляться румянец.

— Тогда я еще учился в университете, — продолжал он, — и не имел возможности вступиться за Фриду; все мои письма к брату оставались безрезультатными, но я не покидал свою маленькую племянницу. Глубоко печальна была жизнь бедняжки в семье, где она для всех являлась помехой. Отчим едва выносил ее, мать относилась к ней с полнейшим равнодушием, почти с отвращением, своим подрастающим сводным братьям и сестрам она была совершенно чужой и с каждым годом все сильнее и сильнее чувствовала свое одиночество. Как только я скопил достаточно собственных средств, я заявил о своих правах на эту девочку в качестве дяди и опекуна. Семья охотно признала за мной эти права, и я вырвал племянницу из нее. Я поместил ее в частную школу для девочек, и там она оставалась до смерти своей матери. Эта смерть нарушила ход событий — я решил, что пришло время дочери объясниться с отцом. Так родился рискованный план осады Франца Зандова. Согласитесь, грех было не воспользоваться шансом и не завоевать для нее доверие моего брата, вернув при этом все принадлежащие ей права.

— Так вот ради чего вы приехали сюда, в Америку? — тихо спросила Джесси.

— Да, только ради этого. Я уже раньше, в письмах, делал кое-какие попытки, но брат всегда отвечал мне суровым отказом. Он грозил прервать всякую переписку со мной, если я еще хоть раз коснусь этой темы. Тогда я возложил всю надежду на личное вмешательство Фриды. Однако выполнение этого плана казалось почти невозможным. Ведь не мог же я отпустить юную девушку одну в далекий путь за океан! А если бы она приехала со мной, то у брата тотчас бы возникли подозрения. По роковому совпадению в это время умер ваш отец, и у Франца появилась мысль о привлечении к делу нового компаньона — и он выбрал меня. При других обстоятельствах я, конечно, решительно отклонил бы предложение. Ради материальных выгод не смог бы я отказаться от отечества, профессии, независимости — словом, от всего того, что составляло смысл моей жизни. Однако теперь я увидел в том перст божий. Я сделал вид, что соглашаюсь на предложение брата, и поехал с Фридой в Америку. До поры до времени она оставалась в Нью-Йорке, я же нащупывал здесь почву, а потом под чужим именем ввел ее в отцовский дом. Все дальнейшее вы знаете. Когда истина открылась, пришлось выдержать еще последнее испытание. Разыгралась сцена, грозившая вернуть все на круги своя, но в конце концов в моем брате проснулось родительское чувство, и теперь он вместе со своей дочерью.

Джесси боялась шелохнуться и поднять глаза в течение всего рассказа, вырывавшего один за другим все шипы, ранее терзавшие ее душу. Ей казалось, что она сама только теперь начинает дышать полной грудью, освобождаясь от тяжелого гнета, как только спала мрачная завеса, столь долго скрывавшая «эгоиста».

— Да, мисс Клиффорд, о наследстве теперь и говорить нечего, — после небольшой паузы, с некоторой резкостью произнес Густав. — Хотя оно было предложено мне и к его достижению я приложил немало труда, но не для себя, а для настоящей, имеющей на него право наследницы. К сожалению, я также вынужден отказаться от чести стать компаньоном торгового дома Клиффордов. Вся редакция «Кельнской газеты» обязала меня торжественной клятвой вернуться к ним, как только окончится мой отпуск, да и, откровенно говоря, мне вовсе не по душе на долгое время посвятить себя «цифрописанию». Я снова возьмусь за свое старое ремесло, которое я вовсе не кинул так позорно, как вы упрекали меня. Ну, так как же: вы все еще считаете мою работу за конторским столом заслуживающей такого презрения, как говорили мне до сих пор?

Джесси взглянула на него смущенно, пристыженно, но на самом деле на душе ее было так светло и легко, что хотелось прыгать и смеяться.

— Я была несправедлива к вам, мистер Зандов, — согласилась она. — Правда, вы намеренно запутали меня и сами виноваты в этом, но... я прошу у вас прощения.

Она не могла протянуть Густаву руку, так как он, раз завладев ею, уже не выпускал; но теперь он наклонился и поцеловал ее руку. Джесси на этот раз не возражала.

— Дни, когда я вынужден был ждать этой минуты откровенного признания и лишал себя возможности объясниться с вами, показались мне бесконечно долгими, — сказал он, улыбаясь. — Неужели выдумаете, что я хотя бы час вынес снисходительно-повелительное обращение брата и ваше презрение, если бы не был уверен в том, что в конце концов услышу от вас просьбу о прощении?

— И Фрида действительно только ваша родственница? — спросила Джесси, сердце которой как раненая пташка судорожно билось о грудную клетку. — Вы не любите ее?

— Фрида — моя милая племянница, а я — ее глубокоуважаемый дядя, этим и исчерпываются наши взаимоотношения. Так как она теперь обрела своего отца, то и мое участие становится совершенно лишним: теперь у нее есть новый авторитет, «лицо, внушающее уважение», старшее над нею. Но раз уж мы заговорили о чувствах, то... мне нужно обратиться к вам еще с одним вопросом.