Чтение онлайн

В деревенской изоляции она чувствовала себя как никогда одинокой. Этот плен стал еще более непереносим, когда болезнь повлияла на ее глаза. В наступившей слепоте духовные силы и решительность покинули ее, оставив в слабости, страхе и сомнениях. Лишенная возможности предаваться своей главной страсти, чтению, одна во тьме, она стала думать о жизни в доме дяди, о семье, о будущем. Физически ощутимые роскошь и блеск, в которые она была погружена, отпали, и она ясно увидела, что предуготовила ей жизнь. Окружавшие ее женщины, члены семьи и друзья воплощали ожидавшую ее типичную тесную колею. Тетка Анна Воронцова служила императрице как статс-дама, а затем и обер-гофмейстерина. Она проводила время при дворе, играя в карты, например, в фараон — пагубное удовольствие, распространенное в привилегированном и часто праздном обществе. Она славилась любовью к английскому пиву и была любовницей Прассе, секретаря посольства и дипломатического представителя Саксонии, что, по мнению некоторых комментаторов, объясняет точность его донесений [53] . Ее дочь Анна увлекалась блеском и роскошью петербургского общества и имела дурную славу из-за своих любовных приключений. При дворе шептались, что мать любит карты, а дочь — мужчин. В 1758 году, незадолго до свадьбы Дашковой, Анна вышла замуж за Александра Строганова, сенатора, президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки. Анна съездила за границу в 1761 году, когда императрица Елизавета послала Строганова в Вену поздравить императрицу Марию Терезию со свадьбой сына Иосифа. Брак Анны, начавшийся так блестяще, очень скоро привел к тому, что она «мужа не выносила» (38/57). Противоположные политические взгляды — Строганов поддерживал Екатерину II — обострили супружескую несовместимость. Несчастливый союз прекратился, когда ранняя смерть Анны предотвратила развод.

Сестры Дашковой также последовали традиционным путем: Марию заставили вступить в заранее условленный союз с Петром Бутурлиным, хотя она любила другого [54] . Елизавета стала любовницей Петра III и участвовала в его жестоких играх и бурных попойках. Дашкова же завидовала выбору, доступному ее братьям, и уделяемому им вниманию, поскольку их подготавливали к военной и государственной службе. Михаил и Роман Воронцовы контролировали и финансировали образование и путешествия братьев, которые и получали все внимание семьи, поскольку готовились к жизни активной и влиятельной. Во многом Дашкова походила на старшего брата Александра, также интересовавшегося литературой, философией, политикой и государственной службой. Роман Воронцов дал сыновьям самое лучшее образование, заказывая для них во Франции книги Вольтера, Расина, Корнеля, Буало. В 1754 году Александр и Семен поступили в школу профессора Штрубе, специалиста-правоведа из Академии наук. Когда Александру исполнилось семнадцать, он через посредство французского посла Лопиталя и с разрешения Людовика XV был записан в L’'Ecole de Chevaux-l'egers [55] в Версале, где учился с сыновьями французских аристократов. Дядя и отец часто писали ему, направляя и поддерживая. Александр был серьезным молодым человеком и часто жаловался, что попусту тратит время на занятия верховой ездой и танцами вместо развития ума. Он прожил в Париже семь лет и встречался с такими представителями французского Просвещения, как философ и математик Жан д’Аламбер. Позже Александр переписывался с Вольтером. Отец решил, что путешествие по Европе необходимо для завершения образования сына, и с конца 1759 по 1761 год Александр путешествовал по Франции, Италии и Испании, посетив Рим, Пизу, Неаполь и Вену. Затем он поступил на государственную службу и работал сначала за границей, а потом в России.

Семен, младший брат Дашковой, тоже путешествовал. В шестнадцать лет он был отправлен отцом в путешествие через всю Россию с инспекцией семейных владений — земель и медеплавильных заводов на Урале. Предполагалось, что в один прекрасный день он станет управлять семейным богатством, но этим планам не суждено было осуществиться, поскольку его карьера была внезапно прервана политической деятельностью Дашковой. В конце концов Семен уехал жить за границу, сначала занимая дипломатические посты в Вене и Лондоне, а затем остался как частное лицо в Англии. Дашкова тоже чувствовала очарование далеких мест. С детства она мечтала о путешествиях в другие страны, о познании мира, об использовании когда-нибудь своих знаний на благо человечества [56] . Лишенная возможностей, которые были у братьев, она была убеждена в том, что если сможет использовать свою внутреннюю силу и ресурсы, то будет заниматься исследованиями и путешествовать сама, без помощи отца, дяди или кого-либо еще.

Стремление стать выдающейся женщиной в мужском мире делало ее нетипичной и странной главным образом потому, что во внешней жизни — в отличие от ее внутреннего, частного «я», — она вела себя по-мужски. Возможно, рисуя слишком широкую картину условий жизни дворянок в России, Лотман объясняет: «Наличие выбора резко отделяло дворянское поведение от крестьянского… Любопытно отметить, что с этой точки зрения поведение дворянской женщины было ближе к крестьянскому, чем к мужскому дворянскому…» Затем он приводит схему выбора жизненного пути знатных дворян [57] , которая полностью соответствует карьере Дашковой. Она решает принять участие в дворцовом перевороте, свергает правительство, а потом уезжает за границу, где становится выдающейся фигурой в интеллектуальных кругах Европы XVIII века. Интересно, что в то время, как Дашкова неубедительно утверждала, что не искала государственной службы, ставшей для нее неожиданностью, она чувствовала себя вполне подготовленной к службе военной. Кажется, она просила назначить ее командиром гвардейского полка, но Екатерина отклонила просьбу. На самом деле, Дашкова всегда стремилась к государственной службе, и только когда возможности не реализовывались, она возвращалась к семье, воспитанию детей и управлению своими имениями.

Вскоре корь начала отступать, состояние Дашковой улучшилось и глаза ее снова стали видеть. В «Записках» она представила возвращение зрения как момент просветления и просвещения — от тьмы тогдашней жизни к свету надежды и вдохновения. Вновь обретая силы, она еще сильнее желала устроить себе особое будущее, похожее скорее на жизнь братьев, чем сестер. Со свойственными ей самообладанием, серьезностью и решимостью она стала искать поддержки и утешения в книгах, начав самообразование с изучения находившейся в доме большой библиотеки. Хотя она была молода и не могла понять все, что читала, она познакомилась с новыми идеями французского Просвещения по книгам Бейля, Монтескье, Вольтера и Буало. Они открыли ей глаза на человеческое достоинство, дух свободы и трансформацию общества посредством образования людей, распространения знаний и науки и борьбы с предрассудками. Она считала, что изменение индивида через образование приведет к социальным изменениям и это наиболее эффективный путь проведения реформ. Создание справедливого общества зависит от должным образом просвещенных граждан, готовых выполнять сознательно и добровольно свои гражданские обязанности перед семьей и государством.

Так ей открылся мир разума, интеллектуальной энергии и критического мышления. Хотя она едва упоминала в «Записках» о влиянии Руссо и, кажется, не одобряла его идей, ее библиотека содержала обширную коллекцию его трудов. В самом деле, Вольтер и Руссо оказали на нее тогда серьезное влияние, и их идеи еще долго отдавались эхом в ее неприязни и недоверии ко всему искусственному и лицемерному, особенно к петербургскому придворному обществу. Она начала переосмысливать и переоценивать мир, в котором жила — иррациональную и часто противоречивую природу установленного порядка, ханжество придворной власти и духовенства, отсталость России и ее институций, низкое качество образования на всех уровнях и зло правительственной коррупции. Хуже всего была опора экономики на вопиющую несправедливость крепостничества, систему, при которой землевладельцы обладали абсолютной властью над мужчинами, женщинами и детьми, которыми владели. С этими вопросами она будет разбираться честно, хотя, быть может, не всегда удовлетворительно, в течение всей жизни.

Когда Дашкова вернулась в Петербург, ее новые идеи лоб в лоб столкнулись с изобилием и чрезмерным богатством ее окружения. Она чувствовала себя еще более изолированной, чем раньше, даже среди толпы людей на официальных домашних приемах и обедах, превращавшихся в пышные церемонии, в которых участвовало до двухсот человек. Она снова ощущала себя выставленной перед всеми напоказ — и в то же время одинокой. Это переживаемое ею публично и лично одиночество было одним из главных факторов, влиявших на развитие и формирование ее характера. Ей не к кому было обратиться, она редко виделась с братьями и сестрами, а Александр, ее ближайший друг, учился в далеком Версале. Она становилась апатичной, скрытной, задумчивой, ее угнетали холодность дядиного дома, безразличие семьи, контраст между интеллектуальным чтением и искусственностью жизни. Ее неумение разрешить противоречие между повседневным существованием и твердыми принципами, реализовать их во всей полноте в процессе самосозидания и успешно применить их в жизни получит в будущем трагическое развитие. Она остро чувствовала различие между стремлением к свободному и независимому существованию и требуемым при дворе подобострастием. Придворное общество подавляло ее энергичную натуру до такой степени, что одиночество и чувство отчужденности развились в психологический кризис. Это были главные причины постоянно возвращавшихся приступов мрачности и депрессии, которые преследовали ее до конца дней. По ее собственному признанию, только религиозные убеждения удержали ее от самоубийства.

Ее психологическое состояние ухудшалось, и это заметили при дворе, опасались даже нервного срыва. Личный врач императрицы Герман Каау-Бургаве [58]  пытался лечить ее депрессию («меланхолию»), но не смог найти физических причин нездоровья. Рядом не было никого, с кем она могла бы разделить свои самые глубокие чувства и кто был бы действительно озабочен ее внутренним кризисом: «Поэтому меня забросали тысячью вопросов, большинство их, однако, не было порождено ни любовью, ни сочувствием, которых я жаждала. А стало быть, никто не добился от меня искреннего признания, да и вряд ли я сама могла понять свое состояние, вызванное моей гордостью, оскорбленной чувствительностью и самонадеянным решением добиться всего собственными силами» (15/39).

Со временем, взрослея, Дашкова научится маскировать и скрывать свои мечты, стремления и истинные чувства.

Она росла при одном из самых расточительных и блестящих дворов Европы, где господствовали маски, костюмы, театральные роли и беззаботные развлечения. Увлечение императрицы Елизаветы изысканными платьями ручной вышивки переросло в подлинную манию. Говорили, что она потеряла четыре тысячи платьев при пожаре 1744 года в Москве, а после смерти оставила в гардеробе еще тысяч пятнадцать. Детей Воронцовых часто брали на специально организованные елизаветинским двором праздники, концерты и театральные представления. Зимой они участвовали в уличных и домашних развлечениях, играх, катаниях на санях. Императрица организовывала особые детские балы (les bals d’enfants) во внутренних апартаментах своего дворца. Это давало детям возможность научиться вести себя на будущих взрослых придворных празднествах.

Елизавета любила балы и щедрые приемы, пышные зрелища. Богатство бальных залов поражало маленькую Дашкову: слепящий свет канделябров, блеск зеркал и повсюду запахи экзотических духов, пудры, румян, помады для волос. При главном выходе императрицы женщины ее свиты были одеты в прекраснейшие усыпанные драгоценностями наряды: изящные платья, шитые сверкающим серебром и золотом, в кружевах, со струящимися рукавами и длинными шлейфами. Покрытые драгоценными и полудрагоценными камнями платья расширялись колоколом от талии, заставляя женщин держать руки согнутыми в локтях, а в руках они несли сложенные, «молчащие» в присутствии Ее величества веера [59] . Дашкова в страхе смотрела на их неестественно высокие прически (poufs) со специально подобранными украшениями. Стильные укладки волос носили названия «цветущее удовольствие» или «очаровательная простота» и могли включать в себя все — от миниатюрных голубей и купидонов до кораблей и военных укреплений. Мужчины тоже были одеты по последней французской моде и блистали не меньше дам, увешанные с головы до ног бриллиантами, которые были везде — на шляпах, пуговицах, пряжках, эполетах и эфесах.

Танцы были центральным событием этих балов. Главным, первым танцем был менуэт, за ним следовали полонезы и контрдансы. Через некоторое время популярными стали кадриль, котильон и экосез. Они настраивали на легкий тон и веселую болтовню, избегавшую смертельно скучной глубины и эрудиции и основанную на обмене остроумными и непринужденными репликами. Хотя в такого рода разговорах между мужчинами и женщинами был некоторый шарм и даже свобода, им недоставало интеллектуальной строгости и образованности, к которым стремилась Дашкова. Очень скоро она сочла их чересчур утомительными. В пятнадцать лет Дашкова объявила, что никогда не будет пользоваться пудрой или румянами, находя отвратительной саму идею рисования ярко-красных кругов на щеках. Позже, яростно критикуя сочинение Кастерб, она возражала против описания ее как провокационно одетой светской красавицы [60] . Большинство очевидцев, среди них Марта Вильмот, также противоречат описанию Кастерб и пишут, что Дашкова была сама простота — без затей одетая женщина в век портновских излишеств, напрочь отвергающая любовь к одежде.