Чтение онлайн

1800 год является особенно характеристичным для царствования императора Павла: начало его ознаменовано было целым рядом крутых мер, направленных или против отдельных личностей из высшего общества, по преимуществу военного и придворного, или к выставлению Павла Петровича в непривлекательном виде; конец 1800-го года, напротив того, ознаменован был целым рядом милостей для всех штрафованных и исключенных из службы. «Все эти перемены, приписываемые Павлу, — говорит современник, — были только последствием глубоко заходивших соображений и такой тонкой интриги, которая может сравниться лишь с адскою ловкостью, с какою она приведена была в исполнение» [244] . Крутые меры, исторгаемые у Павла неосновательными и злонамеренно преувеличенными доносами или столь же злонамеренным умолчанием, имели целью вызвать озлобление общества против императора; искажение смысла императорских повелений или карикатурно-точное их выполнение (граф Пален, например, лично вымыл голову, в буквальном смысле слова, одной высокопоставленной даме) должно было представить ясные, по-видимому, доказательства психического расстройства государя; когда же почва была уже достаточно подготовлена, тогда в конце 1800-го года умышленно наполнили Петербург массой людей, хотя и прощенных, но дважды озлобленных, так как, по представлению Палена, предписано было всем прощенным лицам, прежде определения их вновь на службу, непременно явиться в Петербург для представления государю, где бы эти люди ни имели свое местопребывание. Это привело в отчаяние людей, которые, уже впав в нужду, должны были теперь совершить путь в три или четыре тысячи верст до столицы, чтобы потом пройти, может быть, столько же до назначенных им полков. Многим из офицеров пришлось просить милостыню, чтобы добраться до Петербурга» [245] . Действительным хозяином положения был граф Пален, вкравшийся в безграничное доверие Павла и пользовавшийся постоянной и горячей поддержкой несмысленного Кутайсова, в обер-шталмейстерском мундире оставшегося холопом в полном смысле этого слова и пользовавшегося близостью к государю для того только, чтобы набивать себе карманы и выгодно пристраивать своих дочерей за знатных бар, что страшно льстило еще тщеславию; к оправданию Кутайсова можно сказать только то, что он никак не догадывался о сокровенных целях Палена, как, впрочем, не догадывался в то время о них никто, за исключением гр. Н. П. Панина до английского посла Витворта, оставившего Россию в мае 1800 г. С Англией в это время был у нас разрыв. Павел, в союзе с первым консулом французской республики, Наполеоном Бонапартом, готовился к военным действиям против нее, — и, как передают многие современники, — английские гинеи, текли обильною рекою в руки Палена [246] и других единомышленников его чрез приятельницу Витворта, О. А. Жеребцову, сестру прощенных, по просьбе Кутайсова, и также возвратившихся в Петербург в конце 1800 г. друзей Палена: князя Платона и графов Николая и Валериана Зубовых. Правой рукой Палена сделался ганноверец, подданный английского короля, генерал-лейтенант русской службы, Бенингсен в числе прощенных также возвратившийся в Петербург.

В феврале 1801 года, уволен был от службы Растопчин, единственно оставшийся при дворе из числа лиц, преданных Павлу, и Пален, уже командовавший в Петербурге войсками и, полицией, назначен был, кроме того, управлять и почтами. Но, кажется, Павел Петрович стал уже догадываться в это время, что слишком много власти дал он в руки одного человека… За несколько дней до своей кончины он вызвал, не говоря о том Палену, обратно в Петербург Аракчеева, жившего в опале в пожалованном ему Грузине, и в то же время обдумывал какой-то важный план, долженствовавший изменить порядок в управлении. Вечером 11-го марта Аракчеев прибыл в Петербург, но, по приказанию Палена был задержан у заставы…

Вместе с другими, императрица Мария Феодоровна, несмотря на свое печальное положение, горячо любившая своего супруга, также введена была в заблуждение угодливостью и коварным образом действий Палена. Оплакивая в переписке с Нелидовой печальные события 1800-го года и сожалея о непоследовательных и суровых распоряжениях Павла Петровича, окруженного недостойными людьми, она так выражалась о Палене: «Пален достойный и почтенный человек, единственный из всех, занимающих высокие должности, которого я еще уважаю». [247] В другом письме она говорила еще решительнее: «Боже сохрани, чтобы он оставил Петербург!» [248] . Мысли Нелидовой были только отзвуком в этом отношении мыслей Марии Феодоровны, которая, находясь в центре совершавшихся событий, была, быть может, единственным источником, откуда Нелидова могла получать достоверные сведения о действующих лицах [249] …

Скоропостижная кончина императора Павла Петровича в ночь с 11-го на 12-ое марта 1801 года произвела страшное нервное потрясение в Нелидовой; но, забывая о своем личном горе, она должна была сдерживать себя, чтобы успокаивать и утешать царственную свою подругу, императрицу Марию Феодоровну, которая, среди радостного настроения, охватившего высшие круги общества при восшествии на престол Александра Павловича, находила себе отраду единственно в обществе Нелидовой, столь преданной почившему несчастному государю. Горесть Нелидовой действительно была глубока и непритворна, как, вместе с тем, велико было и ее негодование на Палена. Навестив ее тотчас по возвращении своем в Петербург, по смерти Павла Петровича, Гейкинг, нашел Нелидову страшно изменившейся. «Волосы ее поседели, — пишет он, — лицо покрылось морщинами, цвет лица сделался желтовато-свинцовым, и глубокая печаль отражалась на этом прежде столь улыбавшемся лице. При третьем свидании я застал ее одну. Я заговорил о своей жене, о минувшем времени, и глаза ее наполнились слезами, когда я рассказал, что мне пришлось вытерпеть. «О, несчастный государь был менее виноват, — сказала она, — чем те, которые окружали его. Вы оба имеете полное право не любить этого Палена». При этих словах лицо ее оживилось, и это поразило меня тем более, что обычная ее сдержанность часто доходило до притворства. «Этого недовольно, — продолжала она, — что он сделался виновником интриг против своего государя и благодетеля: он стремится еще поссорить мать и сына, чтобы управлять государством, как первый министр. Но я сомневаюсь, чтобы второй его план удался ему так же, как и первый. Государь любит свою мать, и она его обожает: такую связь не разорвать Палену, при всем его искусстве в интригах». В эту минуту в комнату вошли две девицы, и разговор был прерван. Но при этом случае я в первый раз в жизни видел Нелидову в гневном настроении духа и вне той крайней осторожности, которою она всегда так отличалась» [250] .

Письмо Императрицы Марии Федоровны к Е. И. Нелидовой.

Действительно, было отчего Нелидовой возмутиться поведением Палена, тем более, что и она сама, и императрица, как мы видим, были о нем высокого мнения; чрезвычайно строгая к себе самой, Нелидова могла даже скорбеть о том, что Пален прощен был Павлом и вновь принят на службу именно в период ее всемогущества, как тогда же, благодаря ее же заступничеству, оставлен был при особе государя и гардеробмейстер Кутайсов, ныне обер-шталмейстер, граф и Андреевский кавалер. Пален, тотчас после кончины императора Павла, думал управлять Россией [251] , но в то же время он не мог не видеть, что в лице императрицы-матери приобрел себе ожесточенного врага. Считая императора Александра, по его молодости и неопытности, вполне подчинившимся своему влиянию, граф Пален стал интриговать против императрицы Марии Феодоровны, доложив императору, что она содействует возмущению народа распространением икон с необыкновенными надписями. Кончилось тем, что и следовало ожидать: императрица, бывшая в то время в Гатчине, объявила Александру Павловичу, что она не возвратится в Петербург до тех пор, пока там останется Пален («so lange Pahlen in Petersburg ist, kehre ich nicht dahin zur"uck» [252] . Тогда император Александр обратился за советом к вновь назначенному им генерал-прокурору Беклешову, как поступить ему с Паленом. Беклешов, пользовавшийся у немецкой партии репутацией «старого русского» (un vieux russe), человек прямой и преданный монарху, «Беклешов, — рассказывает Чарторыжский, — с обычною ему грубостью выразил императору свое удивление, как может русский самодержец жаловаться и не приводить в исполнение своей воли. «Когда мухи, — прибавил он, — вертятся около моего носа, я их прогоняю». Тогда император, 17-го июня 1801 года, подписал указ об увольнении Палена «за болезнями от всех дел» с приказанием ему немедленно выехать из Петербурга. Беклешов, бывший другом Палена, лично привел этот указ в исполнение [253] . Уже в начале мая Нелидова сообщала о том Нелидинскому-Мелецкому в Москву. «Ничто не может быть приятнее, утешительнее, живительнее, — отвечал он, — для сердца каждого верноподданного, как то единение, которое господствует, по словам вашим, в царской семье. Подлинно всеобщее благосостояние не может покоиться на более прочном основании, и в то же время это служит вернейшим средством к подавлению интриг и к смущению интриганов» [254] .

С кончиной императора Павла завершилась и главная историческая роль Нелидовой, так как почти все ее политическое значение основано было на личных отношениях ее к своеобразно — порывистому и, что бы ни говорили современники, рыцарски-чистому в своих побуждениях императору Павлу, «не в природе которого, — по меткому выражению одного из его приближенных, — было пользоваться покоем в здешнем мире» [255] . В этих чистых отношениях, в теплой преданности Нелидовой памяти ее царственного поклонника, и коренился залог постоянной привязанности к ней вдовствовавшей государыни. Оставаясь по-прежнему главной начальницей Смольного института, Мария Феодоровна весьма часто посещала его и каждый раз бывала у Нелидовой, а во время отсутствия своего из Петербурга письменно беседовала с нею. В первое время после смерти Павла Петровича Нелидова почти вовсе не выезжала из Смольного, где занимала старые свои комнаты, занятые теперь лазаретом Воспитательного Общества благородных девиц; но, с течением времени, она была постоянной гостьей двора императрицы Марии Феодоровны, в особенности летом и осенью, в Павловске и Гатчине. Здесь ее принимали как старого друга императорской фамилии, и во всех чисто семейных ее делах советы Нелидовой имели большой вес в глазах вдовствующей императрицы, голос которой, в свою очередь, имел большое значение для императора Александра: влияние Нелидовой в этом отношении еще ждет своей оценки. Проживая в Смольном под покровительством августейшей своей подруги, Нелидова занималась воспитанием племянницы своей Александры Александровны Нелидовой, вышедшей потом замуж за князя Трубецкого, и составляла свой дневник (journal), вернее сказать, воспоминания о своей жизни. К сожалению, воспоминания эти едва ли не утрачены навсегда, как утрачены для потомства мемуары другой ее современницы, также подруги Марии Феодоровны, известной княгини Шарлоты Карловны Ливен [256] .

Оглядываясь на свое прошлое, Нелидова не могла не видеть, как бессильны были ее добрая воля и добрые чувства в борьбе с жизнью, со страстями человеческими, и не могла не чувствовать постоянно, что к ней самой постепенно относятся все с меньшим и меньшим вниманием. После смерти своей покровительницы-подруги в 1828 г. Нелидова испытывала самое худшее для самолюбивого человека: о ней просто забыли, и в это время, уже в преклонные свои годы, она проявляла более раздражительности и мелочности в своих отношениях к людям: она чувствовала постоянное незаслуженное оскорбление, бессильно сознавая, что они видели в ней лишь отставную фаворитку в худшем смысле этого слова. «По отзывам людей, знавших Нелидову в этот последний период ее жизни, — говорит князь Лобанов-Ростовский, — нельзя было не уважать ее за образованный, своеобразный и пылкий ум ее; нельзя было не пленяться ее беседою, когда она находилась в добром расположении духа. Но те же лица помнят о ее несносном характере и о том, сколько терпели от ее ворчливости и требовательности близкие к ней люди. До самой старости сохраняла она свои притязания и важничала (sic), как во время оно. В Смольном монастыре вообще ее больше боялись, нежели любили». Для характеристики того, как с ней иногда обращались и как она «важничала», князь Лобанов рассказывает следующее: «По кончине императрицы Марии Феодоровны, вздумали было отплатить ей за ее воркотню и докучливость, в той уверенности, что она не имеет уже при дворе прежнего значения. В числе разных льгот, которые она сохранила за собою, поселившись в монастыре, пользовалась она правом иметь в своем распоряжении придворную карету и камер-лакея. Однажды ей надо было выехать, и она приказала подать карету. Ей отвечали, что нет ни кареты, ни камер-лакея, и что они взяты у нее по высшему распоряжению. Тотчас написала она письмо к императору Николаю, с выражением своей признательности за милости, которые он постоянно ей оказывал, и с просьбой в последний раз одолжить ей, по крайней мере на несколько дней, ту карету, которою она до сих пор пользовалась, покамест она не распорядится покупкой собственного экипажа. Чрез несколько дней после того государь приехал в Смольный и, обошедши женский институт, пошел тем коридором, который вел к помещению Нелидовой. Сопровождавшие суетятся, перешептываются, и наконец кто-то осмеливается доложить, что подъезд совсем в другом конце, и что его величество идет совсем не туда. Государь отвечал, что он знает дорогу, и направился прямо к Нелидовой. Он объявил ей, что ему никогда не приходило в голову отнимать то, что ей было дано, был очень любезен и предупредителен. С того дня Нелидова не знала, куда деваться от посетителей; к ней бросились лица, почти никогда у нее не бывавшие. Нечего добавлять, что происшествие с каретой было истолковано, как простое недоразумение, и что с тех пор Нелидовой не надо было опасаться какой либо неприятности в этом роде. Она любила рассказывать этот анекдот в доказательство своего уменья бороться с интригами и отстаивать свои права» [257] . Мы даем теперь иное объяснение ее поведению в этом случае. Несправедливо заподазриваемая, невольно оскорбляемая в лучших своих чувствах и воспоминаниях, Екатерина Ивановна, по свидетельству того же кн. Лобанова, всегда горделиво молчала об отношениях своих к императору Павлу: она слишком уважала себя и слишком хорошо познала людей, чтобы открывать кому-либо свою душу. Внимание, оказанное ей императором Николаем, было самым дорогим для нее и самым осязательным для других доказательством глубокого уважения, которое питал он к самому искреннему и самому бескорыстному другу царственных своих родителей.

Последние годы жизни своей Нелидова провела в Смольном с сестрой своей, девицей Натальей Ивановной, которой после смерти брата ее, почетного опекуна Аркадия Ивановича, бывшего прежде генерал-адъютантом Павла I, — дозволено было, по высочайшему повелению, занять в здании Смольного института комнаты рядом с комнатами Екатерины Ивановны. Окна этих комнат выходят в сад, расположенный на берегу реки Невы, а у самой Невы устроен был Нелидовой, во вкусе того времени, так называемый эрмитаж (хижина пустынника), который был летним ее местопребыванием. В настоящее время комнаты эти, благодаря позднейшим ремонтам, почти утратили свой первоначальный вид, и прекрасная живопись прошлого столетия сохранилась только на потолке одной комнаты, бывшей прежде залой, а в остальных замазана штукатуркой. Обстановка этих комнат также почти не сохранилась. Несомненно, что Смольный институт, столь любимый Нелидовой, сделает что нужно, чтобы воздать должное памяти самой знаменитой своей воспитанницы, одной из благороднейших русских женщин и искренней подруги императрицы Марии Феодоровны, заботам которой институт обязан своим процветанием. Легко, понять, почему Мария Феодоровна так привязана была к Смольному институту, основанному Екатериной II, и почему она обеспечила его более, чем заведения, основанные ею самою, пожертвовав на него из собственных сумм свыше полумиллиона рублей: Смольный был институтом и жилищем ее единственной подруги.

Екатерина Ивановна Нелидова дожила до глубокой старости. Она скончалась 82-х лет, 2-го января 1839 г., на руках племянницы своей, княгини Трубецкой, которую она любила и воспитывала, как дочь. «Предсмертная болезнь ее, — говорит один современник, — продолжалась несколько месяцев; это было истощение физических сил, но ум и душа бодрствовали неослабно. Она сподобилась причастия за несколько недель до кончины своей. В ночь с 1-го на 2-е января, часто засыпая, она думала, что она уже в лучшем мире, и когда, потом, пробуждалась вновь к этой жизни, то скорбела, что душа ее, после 82-летнего странствования, не возвратилась еще в светлую отчизну. Тело покойной отпето было в детской церкви Общества благородных девиц. Здесь во дни младенчества своего, за 75 лет пред сим, она впервые услышала наставление в Законе Божием и здесь же возлежала она теперь пред теми же иконами Спасителя и Божией Матери, как бы пред судилищем небесным, отдавая отчет в том, сколько свято соблюла она во всю жизнь внушенные ей с детства правила. Глубокое благочестие, отлично образованный ум, любовь к изящным искусствам, тонкое знание сердца человеческого, веселый детский нрав, привлекали к ней всех ее окружающих с самых молодых лет. Уклоняясь всегда с редким самоотвержением от высших почестей и богатств, она старалась только облегчать, по возможности, участь ближних своих, преимущественно тех, которые, страдая более других, более нуждались в помощи. Она жила по слову Евангельскому: «будьте яко дети». Любила все страждущее, все беспомощное, несмотря ни на какое различие, не требуя взаимности, не ожидая благодарности… Заведение, в котором развились эти редкие качества души, должно по справедливости этим гордиться. Жаль только, что немногие вполне понимали и достойно ценили покойную» [258] .

Местом своего погребения Нелидова избрала кладбище Большой Охты, по ту стороны Невы, которое всегда ясно созерцала она из окон своих комнат и своего эрмитажа: она как бы желала и по смерти своей не разлучаться с младенческим своим приютом. Действительно, с этого кладбища Смольный — как бы на ладони, хотя возле кладбища много новых построек. Летом 1896-го года я ездил поклониться могиле Нелидовой. Она оказалась у северных дверей церкви святителя Николая, но никто из служащих на кладбище не знал о ней. На Больше-Охтенском кладбище находили себе вечное успокоение охтенцы и охтянки — люди бедные, простые, бесхитростные, чуждые всякой политики, и среди них имя Нелидовой, всегда при жизни своей скромной, участливой, сиявшей внутренним, душевным блеском, — так отвечает всей непритязательной, бедной кладбищенской обстановке! На могиле Нелидовой существует памятник, не огороженный решеткой. Хорошо сохранился гранитный саркофаг, с простою надписью, но могильные плиты уже вошли в землю одной своей стороной, и, без поправки, памятнику грозит падение. Кругом тесный лес деревянных могильных крестов, ряд купеческих мавзолеев, а возле — ни деревца, ни зелени… Пройдет еще несколько лет, и от могилы Екатерины Ивановны Нелидовой, от одного слова которой зависело в свое время счастье и несчастье стольких людей, не останется, быть может, и следа. Невольно, при кладбищенском стороже, я с грустью произнес вслух старые, но вечно юные слова: «Sic transit gloria mundi!»… Одного не сотрет, не уничтожит беспощадное время: исторического имени Нелидовой — тех лучших свойств русской женщины, которых она была для своего времени столь благородной выразительницей.

Ныне (1902 г.) могила Нелидовой приведена в полный порядок, благодаря заботам кн. С. Н. Трубецкого.

Письмо E. И. Нелидовой к Императрице Марии Феодоровне.