Чтение онлайн

— И я клянусь вам в том же, мой отважный рыцарь!

И неизвестно, сколько еще времени продолжалось бы объяснение в любви этих двух людей, если бы не доложили о приходе пастора, который явился прочесть вечернюю проповедь.

Лесдигьер, весь во власти только что произошедшего, еще пахнущий духами королевы и даже со следами ее помады на губах, спустился по лестнице, ведущей из зала, и первым, кого встретил, оказался принц Наваррский. Видимо, он ожидал его здесь.

— Господин Лесдигьер, — сразу заговорил Генрих, — что вы делали в зале после нашего ухода? Вас не было целых два часа. Вам приказала остаться моя мать?

— Да, сир.

— Зачем? Что она могла говорить вам в течение этих двух часов?

Лгать было нельзя, и Лесдигьер знал это. Тем более что перед ним стоял ее сын.

— Сир, я не могу лгать вашему величеству и как сыну королевы, и как ваш собрат по партии. Королева Наваррская, ваша мать, только что сказала мне, что она…

— Не говорите дальше, Лесдигьер, я избавлю вас от этого труда. Хотите, я скажу, о чем у вас был разговор?

— Признаюсь, сир, вы вывели бы меня из большого затруднения.

— Она объяснялась вам в любви.

— Сир!.. Как вы догадались?

— Это было нетрудно. Во-первых, только слепой мог бы не видеть ваших отношений в последнее время, а во-вторых, от вас несет духами, которыми пользуется моя мать.

— Все, что вы сказали — истинная правда, ваше величество.

Генрих вздохнул и испытующе посмотрел на Лесдигьера:

— А вы любите мою мать?

— Я никогда еще так не любил, сир, исключая, впрочем, мою покойную жену. Ваша мать — святая женщина, и я поклялся ей быть верным до гроба.

— Я так и думал, потому что не раз замечал ваши пламенные взгляды.

— Она пожелала видеть меня своим телохранителем.

— Она не могла бы сделать лучшего выбора, Лесдигьер, и я рад за нее. Что ж, в конце концов королева Наваррская всего лишь женщина, и ей тоже нужен мужчина, как и всякой другой. Я сколько раз говорил ей об этом.

— И что же она отвечала вам?

— Что святая вера для нее дороже всего, а мужчина ей не нужен, потому что в борьбе за учение Реформации она отреклась от мирских удовольствий. Теперь я понимаю, почему она так говорила.

— Почему же?

— Потому что среди окружающих ее мужчин не было ни одного с вашим именем. Она ждала вас и именно вас, Лесдигьер. Она заинтересовалась вами ровно два года тому назад, когда мы точно так же, как сегодня, собрались в этом замке. Конде шепнул мне тогда, чтобы я обратил на это внимание и сказал, между прочим, что едва Жанна Д'Альбре вновь встретится с Лесдигьером, как влюбится в него без памяти. Так и случилось.

— Конде был великим знатоком человеческих душ, сир, и умел смотреть далеко вперед.

— То же можно сказать и о его сыне, моем двоюродном брате. Но сейчас речь не об этом. Я искренне рад за мою мать и за вас и заявляю, что отныне вы будете неотлучно находиться при особе королевы. Вы будете ее верным рыцарем до конца ее дней, и теперь можно быть уверенным в безопасности Жанны Д'Альбре, потому что состязаться с такой шпагой, как ваша, не рискнет никто. О вашей честности и храбрости я давно наслышан, а потому я с полным основанием утверждаю, что лучшего защитника и кавалера для нее и вообразить трудно.

— Благодарю вас, сир, — скромно ответил Лесдигьер и склонил голову, — но, право же, не стоит чересчур восхвалять мои достоинства, ведь я такой же смертный, как и все.

— Нет, не такой, — возразил юный король, — все знают, что вы совершенно невосприимчивы к ядам, а в наше время, согласитесь, это совсем не лишняя и немаловажная мера безопасности. А потому прошу вас, следите за тем, что подают на стол королеве Наваррской, и пробуйте ее кушанья. Вкус яда вы ведь всегда сумеете распознать, не так ли?

— Безусловно, сир.

— Вот и отлично. Теперь мы все будем спокойны за здоровье и благополучие наваррской королевы. Служите ей, Лесдигьер, как служили бы самому Господу, и охраняйте ее, как святой Петр охраняет врата рая. Любите ее, как она того захочет; я, ее сын, вполне доверяю вам свою мать. Я дам вам в услужение двух дворян. Они будут неусыпно дежурить у покоев наваррской королевы, а ваши приказания будут исполнять так, как если бы они исходили из уст самого короля. Ибо отныне все приказы ее величества будут выполняться через вас. Очень скоро это перестанет вызывать удивление наших придворных. А теперь прощайте, дорогой граф, и помните, что отныне вы в ответе перед нами всеми за жизнь наваррской королевы.

— И они расстались.

— Этим же вечером королева устроила бал. Большая замковая галерея, куда выходили двери покоев двух этажей, вполне подошла для этой цели. Около ста человек придворных собралось сейчас здесь; разбившись по группам и галдя меж собою, словно грачи на пашне, все ожидали выхода Жанны Д'Альбре. И когда она показалась на площадке верхнего этажа, все застыли в изумлении. Такой королеву Наваррскую не видел никто и никогда. Ее высокую фигуру облегало изящное, все расшитое золотыми и серебряными нитями, голубое платье с глубоким четырехугольным вырезом. Волосы были уложены в восхитительную прическу по последней моде французского двора. Шею, обрамленную блиставшим вкрапленными в него драгоценностями высоким накрахмаленным воротником с причудливым узором, украшало яркое жемчужное ожерелье, ниспадавшее на грудь тремя ромбовидными изумрудам. На руках королевы красовались браслеты, а ножки были обуты в розовые туфли с пряжками, разрезами и небольшими буфами — предмет гордости гасконских обувных дел мастеров. Она никогда еще не надевала такого наряда. Сегодня это произошло впервые, и теперь все с недоумением и с немым вопросом в глазах смотрели на нее и шепотом спрашивали друг у друга: что это случилось вдруг с их королевой? По какому случаю надела она этот наряд? Уж не произошло ли чего за эти последние несколько дней, о чем до сих пор никто не знает? Даже коннетабль Монморанси, стоя у окна вместе с Колиньи и Ла Ну, не смог сдержать возгласа восхищения и, обратившись к своим собеседникам, проговорил, не сводя глаз с Жанны Д'Альбре:

— Этот наряд достоин богини. Черт возьми, господа, у вас настоящая королева, не чета нашей. И она что же, на каждый бал является в таком платье?

— Напротив, она никогда его не надевает.

— Почему же на этот раз она изменила своим принципам? А, догадываюсь, вероятно, это в честь моего приезда?

— Отнюдь нет, герцог. Но потерпите немного, сейчас вы сами все увидите.

Но еще более удивительным было то, что Жанна показалась в сопровождении фрейлин с такой счастливой улыбкой на губах, что это не могло не вызвать тысячи откликов с уст придворных, никогда до этого не видевших на ее лице такой улыбки. Недоумевания переросли в предположения, и уже стали поговаривать, что королеве Наваррской достался французский трон и что теперь вся Франция превратится в одно большое гугенотское королевство с Жанной Д'Альбре в роли правительницы государства.

Однако прошло несколько мгновений, и все тотчас встало на свои места. Едва Жанна дошла до лестницы, как к ней тут же подошел Лесдигьер и, припав на одно колено, почтительно поцеловал ей руку. А она, счастливая и сверкающая золотом и драгоценностями, глядела теперь уже только на него одного, одному ему она теперь улыбалась, не сводя с него чарующего взгляда. Да и сам Лесдигьер был также одет по последней моде французского двора. На нем был белый короткий застегнутый доверху камзол с узенькой обшивкой вокруг талии; шею обрамлял воронкообразный накрахмаленный и сплоенный воротничок; рукава с нашитыми на них голубыми полосами вокруг плеч подбиты ватой, оплечья снаружи обшиты широкой складкой; верхние короткие штаны серебристого цвета — в форме продолговатых подушек, закрывающих ногу до середины бедра; на ногах шитые длинные розовые чулки выше колена; на башмаках — разрезы с буфами; на голове низкая шляпа с округлой тульей, к которой прикреплено серебряной пряжкой белое страусиное перо, и широкими прямыми полями. Таков наряд Лесдигьера — костюм, достойный короля! Да и в самом деле, тот, кому довелось бы впервые увидеть эту пару, непременно сказал бы, что перед ним король и королева.