Екатерина Медичи
Шрифт:
Алансон искал политическую поддержку — и корону. Екатерина убедила его, что он обретет то и другое, если женится на Елизавете. Елизавета богата и влиятельна, и королева-мать знала: если ему удастся заполучить ее в супруги, он прекратит опасные и глупые попытки найти себе трон в Нидерландах. Когда ряд затруднений в дискуссиях о браке удалось преодолеть, решили, что герцогу пора встретиться с Елизаветой лично. Екатерина, находившаяся в то время в миротворческом путешествии на юге, даже поговаривала о личной поездке в Англию, чтобы все уладить. Она написала герцогине д'Юзес: «Хотя наш возраст более располагает к отдыху, нежели к путешествиям, я должна отправляться в Англию». Алансон прибыл в Англию 17 августа 1579 года, но мать все-таки не поехала с ним, и так Елизавета и Екатерина никогда и не встретились.
Его визит должен был происходить инкогнито и неофициально, но Елизавета, казалось, совершенно очарованная герцогом, которого называла: «моя лягушечка», провела с ним две недели в восхитительном флирте. После его отъезда Елизавета, по слухам, заявила, что он не так уродлив, как ей сообщали. Венценосная невеста всеми способами создавала впечатление, что не смогла устоять перед чарами юного поклонника, а двор старательно делал вид, будто и понятия не имеет, кто же этот таинственный воздыхатель. Когда настала пора герцогу возвращаться во Францию, они «весьма нежно прощались». После женитьбы Филиппа II на Марии Тюдор большинство англичан были в ужасе при мысли об иностранном консорте, а французский католический принц представлялся худшим из зол. Правда, некий проповедник объявил Алансона и его семейку «безнравственной и распутной», добавляя, что «даже если хотя бы четвертая часть рассказов о них — правда», то эта компания достойна преисподней. И королева, мол, совершит непоправимую ошибку, выйдя замуж за этого прощелыгу, «по рождению француза, но по сути — паписта, по разговору — атеиста, орудия в руках всех злых сил Франции, римского шпиона в Англии, колдуна-чернокнижника… который недостоин быть даже дворецким ее величества» Вот каково было мнение о сыновьях Екатерины Медичи.
Вернувшись из длительной поездки по югу, Екатерина обнаружила, как трудно внедрить в жизнь статьи достигнутого ею договора о мире. На Рождество она слегла с жестоким приступом ревматизма и все праздники провела в кровати, вдобавок ее сильно беспокоило состояние Генриха. Король выглядел измученным, худым и очень ослабленным. В апреле 1580 года гугеноты неожиданно напали на Монтобан и началось шестимесячное противостояние, позже прозванное «Войной любовников», ибо причиной седьмой религиозной войны безосновательно считали сексуальные скандалы при дворе Генриха Наваррского. Марго завела любовную интригу с протестантом, виконтом де Тюренном, одним из полководцев своего мужа, в то время как сам Генрих Наваррский вступил в связь с известной красоткой по прозвищу «La Belle Fosseuse» («Прекрасная Фоссеза»), (которой позже Марго будет помогать при родах). Такое положение дел в провинциальном Нераке вызвало горькие и язвительные замечания со стороны Генриха III, а французских придворных немало повеселило. Когда король был в духе, он любил посмеяться над чудачествами патриархального и захолустного двора. Генрих знал, куда целиться, когда высмеивал сестрицу. Его элегантные выпады достигли ушей Марго и ее мужа, хотя предположение, что Наваррский начал из-за этого войну, кажется просто нелепым. Намного вероятнее, что выступление протестантов объяснялось многочисленными вылазками католиков и общей неудовлетворенностью Неракской конвенцией.
Генрих Наваррский извинился перед Марго, написав, что «крайнее сожалеет» о сложившейся ситуации: «Я должен был принести вам покой и радость, а вместо этого вызвал прямо противоположные чувства, позволив себе столь неудачно испортить наши отношения». Екатерина писала зятю о соглашении, которое незадолго до этого они с таким трудом заключили, и просила его придерживаться установлений, проявляя преданность королю: «Сын мой, не могу поверить, будто возможно, чтобы вы желали разрушения нашему королевству… а также и своему, если начнется война». Она обращалась к нему как к принцу крови, со словами: «Я не могу поверить, что при столь высоком происхождении вы пожелали бы стать предводителем отщепенцев, воров и преступников, кои водятся в наших владениях». Если Генрих не сложит оружия, то Господь отвернется от него, — писала Екатерина, добавляя: «И вы останетесь один, в окружении лишь отщепенцев да тех, кто заслуживает виселицы за свои преступления <…> Заклинаю вас поверить мне и навести порядок, крайне необходимый, дабы это несчастное королевство жило в мире <…> Пожалуйста, поверьте мне, и тогда вы увидите разницу между советом любящей вас матери и тех людей, кто не любит ни самих себя, ни своего господина, а любят только грабеж, разрушение, и в конце концов теряют все.»
Марго пыталась предупредить советников короля Наваррского об опасностях, которые обрушатся на них, если они начнут войну. Екатерина, в свою очередь, писала дочери, предупреждая молодую королеву и прося удержать мужа от поспешных действий, чтобы не дать разразиться беде. Если бы причиной войны действительно было бы безнравственное поведение ее дочери, как говорили, то Екатерина вряд ли просила бы своего зятя вмешаться в ситуацию. Несмотря на все усилия, лидеры католиков и протестантов оказались бессильны предотвратить короткую и бессмысленную войну, приведшую к заключению мира при Фле 26 ноября 1580 года. Договор, «дарующий многие законные права гугенотам», хотя и неосуществимый на практике, можно рассматривать как ратификацию «Мира Короля» от 1577 года, равно как и Неракской конвенции, подписанной Екатериной и Наваррским. Похоже, гражданские войны становились для Франции смертельно опасной привычкой.
В 1580 году в стране разразились еще и природные бедствия. В апреле и без того разоренная земля подверглась грозному испытанию: в Кале произошло землетрясение, отголоски которого ощущались даже в Париже. Несколько дней спустя ужасные ливни вызвали в столице наводнение. В тот год Францию охватили три эпидемии. Первая, докатившаяся позже до Италии и Англии, разразилась в феврале, вторая — вспыхнула в Париже в июне, когда люди стремительно стали падать жертвами тяжелого недуга. Екатерина, Генрих, герцог де Гиз и многие другие влиятельные фигуры при дворе заболели, но всем удалось выжить. Симптомы, описанные историком де Ту, таковы: вначале хворь «поражала основание позвоночника, вызывая тяжесть в голове и слабость в членах, затем начиналась сильная боль в груди. Если пациент не выздоравливал на третий-четвертый день, начиналась лихорадка, приводящая к летальному исходу». Французы назвали эту болезнь «коклюш». Лишь только миновала опасность и «коклюш» отступил, в Париже в свои права вступила чума, как это бывало почти ежегодно. Она началась в июле. Но в 1580 году болезнь бушевала с невиданной силой, поэтому все, кто мог, покинули город. Екатерина отправилась в Сен-Мор, а король — в Олэнвиль, когда чума ежедневно стала уносить сотни жизней. В Париже, покинутом всеми, кроме бедняков, грабили богатые дома, и даже Лувр подвергся ограблению. От этих природных бедствий и болезней в тот год погибло свыше 140 тысяч жителей — много больше, чем пало их от войн и убийств.
В 1580 году умер король Португалии Энрике. Его предшественник Себастьян, потенциальный жених Марго, погиб в 1578 году в битве за Алказаркивир, сражаясь с маврами, и трон занял его престарелый дядя-кардинал, умерший без объявления наследника. Екатерина немедленно выдвинула весьма неубедительные претензии на трон, ссылаясь на происхождение по материнской линии от Альфонсо III (умершего в 1279 году) и его супруги, королевы Матильды Булонской. Тем не менее, Генрих III формально поддержал требования матери. В соборе Нотр-Дам отслужили заупокойную мессу по покойному королю, на которой, впрочем, Генрих отсутствовал, предоставив распоряжаться матери.
Филлипп II, чья мать была сестрой кардинала-короля, не только обладал более законными правами на трон, но и явно намеревался ими воспользоваться, объединив Португалию с Испанией. Вдруг Филипп обнаружил, что его бывшая теща заняла весьма воинственную позицию, дабы помешать его замыслам. Екатерина писала: «Если бы такое удалось, это было бы уж слишком, и я намерена присоединить это королевство к Франции на основании моих прав (которые не так уж малы)». Легко представить, сколько радости и удовлетворения принесло бы Екатерине обладание Португальским троном, в памяти еще живы были времена, когда надменные французские дворяне воротили нос от ее купеческого происхождения.
Осенью 1580 года, сразу после подписания мира при Фле, Алессандро Фарнезе, герцог Пармский, повел испанские войска осаждать Камбре. Услышав эти новости из Нидерландов, герцог Алансонский едва мог дождаться благоприятной возможности ускользнуть и объявил: он отправляется на помощь людям, которых поклялся защищать. Он даже получил официальный титул «Защитника свободы в Нидерландах против тирании испанцев и их союзников» — совершенно бессмысленный, вменявший ему лишь обязанности, но не суливший никаких прав. Теперь он воображал себя настоящим защитником Нидерландов и начал собирать силы, чтобы выступить на помощь. Екатерина была «весьма обескуражена», опасаясь, как бы непрочный мир во Франции не был нарушен еще одной безумной выходкой ее сына против могущественных испанцев. Она написала Алансону, напоминая ему о его положении и обязательствах: «Хотя тебе досталась честь быть братом короля, тем не менее, ты — его подданный и должен полностью повиноваться ему. Пусть это будет главной твоей заботой во имя блага королевства, доставшегося в наследство от твоих предков».
Как можно было предвидеть, брачные переговоры с Елизаветой сперва затягивались, а теперь и вовсе резко оборвались. Королева Англии вдруг заговорила о разнице в возрасте между нею и герцогом, о том, что он принадлежит к католической церкви, опасности, коей она подвергается в результате его похода на Нидерланды. Она предположила, что лучше было бы заключить менее тесный союз с Францией. Посланники, которые вели переговоры о браке, вернулись домой, а Алансон послал войска освобождать Камбре. Екатерина встретилась с ним в мае 1581 года, пытаясь остановить сына и предотвратить рискованные шаги. Он не послушался матери и отправился к своим войскам. В июле Екатерина снова встретилась со своим воинственным сыном, на сей раз осознав, что он не остановится. И королева начала умолять Генриха отправить помощь брату. Король, хотя и был взбешен при мысли о возможном нападении Испании на Францию в результате этой провокации, однако, согласился послать тайную помощь.
Елизавета отправила Генриху послание, где говорилось, что в интересах и французов, и англичан следует образовать «конфедерацию… посредством которой можно помешать королю Испании наращивать свою мощь, а также помочь Монсеньору». Но Генрих не позволил заманить себя в ловушку туманных обещаний английской королевы. Он боялся, что в результате ему придется оказаться лицом к лицу с Испанией, а ее величество ускользнет, поэтому не стал развивать тему. Но Елизавета не оставляла попыток образовать своего рода свободную коалицию с Францией. Алансон тоже решил попросить помощи у Елизаветы лично, поэтому прибыл в Англию в ноябре 1581 года. Было уже ясно, что брак между ними не осуществится; однако, Елизавета обращалась со «своей лягушечкой» очень нежно. Он даже получил от нее заверения в любви (и около 15 тысяч фунтов), но на публике королева не делала заявлений о том, что они поженятся. Алансон, который и не надеялся повести под венец свою заморскую королеву, а только явился за деньгами, вдруг обнаружил, что все еще верит в то, что Елизавета может стать его невестой. Герцог, однако, не был нужен этой увядшей государыне, которая, несмотря на возраст, умело применяла свои женские чары, наедине клянясь ему в любви, а на людях — избегая.